- Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!

    Заходившие иногда по делам Френкель и Мошел назидательно говорили:

    - English, English!

    Наши смущенно умолкали, но, как только оставались одни, опять начинался «русский, русский». А поговорить им очень хотелось. Главным образом они обсуждали американский стиль жизни и работы и почти все осуждали. У Лени это была тяжелая форма болезни эмигрантской адаптации. Хотя ему, по сравнению с другими покинувшими Союз вроде бы жаловаться было не на что. Некоторые его друзья, тоже специалисты с дипломами, поначалу с трудом находили поденную работу мытья посуды в ресторанах «McDonald's».

    Леню тянуло все время сравнивать то, что его теперь окружало, с русским. Он нередко мрачно декларировал:

    - Америка, может, богаче, но в России все-таки больше хорошего.

    - Что именно там хорошее?

    - Люди там хорошие.

    - Люди?! Эти «хорошие люди» сделали так, что ты вырос без отца и даже не знаешь, жив ли он.

    - Все равно хорошие. А про отца я стану наводить справки.

    - Почему ты не мог навести их из России? Боялся «хороших людей», что ли?

    В ответ он только мрачно поглядывал на меня исподлобья.

    Френкеля он сторонился, хотя тот относился к нему очень по-доброму, всегда ему улыбался и, в своей обычной манере, шутил. В Ленином отношении к нему я узнавал советскую манеру опасаться начальника. Но с резидентами он сходился легко и быстро и, похоже, считал, что у него есть перед ними некоторое моральное превосходство - прошлый опыт работы. Резиденты называли его Лио, с удовольствием рассказывали ему про экзамены и резидентуру.

    Я почаще оставлял его с ними: пусть говорит и слушает английский, осваивает разговорный язык. И он быстро делал в нем успехи, хотя произношение долго было, как говорится, «матерное». При этом у него была манера всех критиковать. Бывало, дружески беседует с кем-нибудь из резидентов, смеется, спрашивает о чем-то, тот ему объясняет, скажем, экзаменационный вопрос. Но, как только от него отойдет, обязательно скажет:

    - Он говнюк.

    - Случалось вам, в пылу или в печали, о ком-нибудь хорошее сказать? - цитировал я ему Грибоедова.

    - Я, Владимир, знаю больше их всех, и хирург я тоже лучше.

    - Слушай, сначала сдай экзамен. Странная манера - всех называть говнюками.

    - Я странен; а не странен кто ж? - отвечал он мне тоже цитатой из Грибоедова. И мы оба смеялись.

    Подходило время его экзамена. С разрешения Виктора, я дал ему больше свободного времени. Его жена возилась дома с детьми и тоже занималась. Экзамены стоили дорого, я заплатил за них обоих. Но с первого раза сдать экзамен им не удалось. Леня всегда был отличником, и эта неудача его огорошила, несколько дней он ходил еще угрюмей, чем прежде.

    Их десятилетняя дочь Маша осваивалась с новой жизнью успешнее родителей. Она была необычайно подвижная, жизнерадостная и ничего на свете не боялась, кроме змей. В их квартире, в Бруклине, ей слышался временами какой-то странный звук, и она спрашивала родителей:

    - А в Америке змеи в домах водятся?

    - Маша, не говори глупостей! Ну какие в домах могут быть змеи? - успокаивали Ирка с Леней дочку.

    Я об этих разговорах ничего не знал.

    Но вот однажды рано утром, перед работой, мы с Леней были у меня в кабинете, зазвонил мой личный телефон. Я взял трубку и услышал приглушенный голос Ирки:

    - Владимир, я не знаю, что делать... у нас в квартире большая змея.

    Это было так неожиданно, я не сразу сообразил, что на это сказать. В то же время, если я повторю слово «змея» - что будет с Леней?

    - Слушай, где дети? - так же приглушенно спросил я.

    - Они еще спят. Змея в кладовке, я открыла дверь и увидела, что она лежит, свернувшись. И тут же закрыла дверь. Что мне теперь делать?

    Леня догадался по моему лицу, что происходит что-то странное:

    - Кто это звонит?

    Я сказал Ирке:

    - Выводи детей на улицу, я сейчас позвоню в полицию.

    Леня всполошился:

    - Кто это звонит - Ирка? Что-то случилось?

    Пришлось рассказать. У него кровь отхлынула от лица - он стал совершенно белый.

    Я узнал телефон Общества охраны животных, дозвонился туда, и мне обещали, что вышлют своего сотрудника. Леня умчался домой. Приехавшая к ним сотрудница Общества сразу заявила:

    - Я боюсь змей.

    Нерешительной группой они мялись на лестнице, когда мимо них проходил молодой сосед. Услышав разговор о змее, он воскликнул:

    - Так это же мой домашний удавчик! Он уполз из квартиры уже месяц назад.

    Чего только не бывает в Нью-Йорке - даже змеи в квартирах водятся! Хозяин забрал змею и пообещал расстаться с ней. Мы с Леней рассказали эту историю Виктору, и тот с восторгом пересказывал ее потом всем в госпитале. Так Леня стал героем дня.

    Змея потом еще раз приползла к ним в квартиру и улеглась под Лениной подушкой. Ложась спать, он почувствовал, что в постели что-то шевелится, и увидел быстро уползавшую под кровать змею. Тут же он разбудил соседа. И потом рассказывал:

    - Владимир, я так на него орал, я просто визжал!..

    Они срочно поменяли квартиру, и змеиная эпопея закончилась.

    Однажды Леня пришел на работу возбужденный:

    - Папа нашелся! Он много лет просидел в албанском концлагере. Но он жив, хотя очень старый и больной. У него теперь другая семья и четверо детей.

    Я был очень рад за Леню, повел его в ресторан, и мы с ним по-дружески отпраздновали такое радостное событие.

    В 1990 году на мое имя в госпиталь пришло письмо из Гватемалы в большом, тисненном золотом конверте: «Канцелярия Президента Республики». Меня приглашали для лечения господина Гуларте, министра просвещения. Полгода назад его привезли к нам в Нью-Йорк после тяжелой мотоциклетной аварии. У него была изуродована левая нога: несколько открытых переломов, часть костей выпала при травме, другие не срастались, повреждена артерия, в раны занесена инфекция. Местный хирург дал ему совет обратиться к Виктору Френкелю. Вылечить ногу в таком состоянии было, как говорят американцы, «surgical challenge» - «хирургическим вызовом».

    Виктор сказал:

    - Знаешь, иногда не так важно быть хорошим хирургом, как важно быть удачливым хирургом.

    Он решил, что мы непременно должны рискнуть. Пациент был его частный и платил наличными, потому что у него не было страховки. Наличные Виктор любил.

    Он сказал насчет удачливости, подразумевая себя, но вся подготовка к операции и лечение после нее пали на меня. Общаться с пациентом я мог только через переводчика, это было затруднительно. Но я видел, что он мне доверял. Когда состояние больного заметно улучшилось, он улетел обратно в Гватемалу, чтобы не платить бешеные деньги за пребывание в госпитале. Но исправить все за один раз было невозможно; через три-четыре месяца надо было менять положение аппарата.

    Вот для этого теперь и приглашали меня в Гватемалу. Виктора наш пациент не звал, да он и сам не собирался ехать: в стране шла гражданская война. Я взял с собой нашего резидента Джорджа Орбея. Он родился на Кубе, откуда родители увезли его ребенком, бежав от режима Кастро, потом он учился в Испании. Джордж был веселый и очень способный парень.

    Вслед за письмом мне позвонила подруга моего пациента, которая сказала, что меня ждут с нетерпением, что организуют мне поездку в джунгли, к древним пирамидам легендарных майя. Помявшись, она спросила:

    - Доктор, сколько вы возьмете за эту операцию?

    Если бы это было в Нью-Йорке, операция по страховке  могла стоить пять-шесть тысяч долларов (из которых почти половину составили бы налоги). Но в той бедной стране таких расценок не было. Новые детали аппарата я повезу с собой и оставлю там - это тоже стоит денег и усилий. Прикинув все, я сказал: