На долгое время я забыл и думать о своей мечте написать когда-нибудь учебник. Но «душа не вовсе охладела» (Пушкин) к ней. Где-то в самой ее глубине таилось это несвершенное желание. В резидентуре я продумывал практическое руководство по лечению спортивных травм и делал для него рисунки. И вот теперь, при поддержке Френкеля, заключив договор с издательством «Mosby Publishing Co» из Филадельфии, я с увлечением начал работать над «Руководством по илизаровским операциям», взяв за образец книги Неттера.

    Нарисовав несколько больших рисунков, я показал их Френкелю:

    - Виктор, я начал работать над нашей с тобой книгой. Это первые рисунки, для начала.

    - О, Владимир, очень красиво! Ты прямо второй Нетгер!

    - Спасибо. Теперь напиши к ним текст.

    - Почему я? Ты нарисовал, ты сам и пиши.

    - Виктор, мой английский не настолько хорош.

    - Тебе будет помогать Питер Ферраро, наш редактор.

    - Питер может литературно отредактировать текст, но он не доктор и не знает предмета.

    В конце концов Виктор пригласил нас с Ириной в субботу приехать к нему на дачу, с тем чтобы в воскресенье мы вместе поработали над текстом. У них с Руфи был небольшой двухэтажный дом на самом берегу Атлантики, в Нью-Джерси, километрах в восьмидесяти от города. Вечером - прогулка по пляжу, дружеское застолье, вино, слушание музыки. На следующее утро я уже хотел работать, но Виктор потянул всех купаться. Разморенные солнцем, после ланча мы уселись с ним работать. Я ставил перед ним рисунки и давал объяснения, а он скороговоркой наговаривал в диктофон текст. Но говорил он слишком общо и коротко.

    - Виктор, нужно дать подробное объяснение, подать его более живо.

    - Зачем? По-моему, и так все ясно. Давай следующий рисунок.

    Не прошло и часа, как он стал зевать, скис, закрыл глаза и сказал, что устал - надоело.

    Когда секретарь Виктора напечатала надиктованный им текст, я понял, что ничего из нашего соавторства не получится. Почему он не хотел писать? Он по природе не был автором. Ему удавались операции и администрирование, но не писание. Есть люди, для которых писать - как нож острый. К тому же в шестьдесят шесть лет Виктор начинал заметно сдавать. Он часто откладывал важные дела и, сидя на конференциях, нередко клевал носом. Я понял, что учебник предстоит делать мне одному. И теперь все вечера, до поздней ночи, интенсивно работал над ним.

    Для пишущего и рисующего человека нет занятия приятней, чем сидеть над листом бумаги и сочинять и изображать. Это всегда было моим любимым времяпрепровождением: я писал и рисовал с детства. Став взрослым и посвятив судьбу хирургии, я написал несколько сборников стихов, книг воспоминаний и пьес. Правда, это литература художественная, в которой большую роль играет вымысел, воображение. Но я также написал и две диссертации, книгу по своему методу лечения плечевого сустава и много научных статей. Это литература совсем другого рода - она состоит сугубо из информации, главное в ней - строгое изложение фактов, наблюдение, а не воображение.

    Написать учебник сложнее, чем стихотворение или диссертацию. Учебник читают не для эстетического впечатления или получения информации, его задача шире: по нему учатся, в него заглядывают вновь и вновь для закрепления знаний. «Повторенье - мать ученья». Хороший учебник должен всегда быть под рукой студента или специалиста, чтобы можно было еще и еще раз научиться тому, что в нем написано. И, поскольку учебник - это большая книга, в нем нужен особый сюжет, особая, «сквозная» логика изложения. Эту логику придает учебнику индивидуальность автора, и эта логика должна приковать и захватить внимание читателя. Чем учебник толще, тем больше следует придать ему определенной увлекательности. Это достигается двумя путями: или украсить текст тонкими авторскими обобщениями и рассуждениями, или украсить его хорошими иллюстрациями. А лучше всего - и тем и другим. А для этого нужна образность, воображение.

    Каждый вечер я расчерчивал листы бумаги и наносил на них карандашом контуры будущего рисунка. Пока рисовал, уточнял детали, и в процессе этого складывалась логика моего изложения, заранее оформлялся будущий текст. Рисовать мне было совсем нетрудно: я давно готовил схемы ко многим нашим операциям. Правда, теперь я перерисовывал их для печати на большие листы плотной бумаги, делал это намного тщательней, усливал изображения тенями, придавая им объем. Я хотел, чтобы мои рисунки «рассказывали» сами себя, чтобы, как и рисунки Неттера, надолго оставались в памяти, чтобы их показывали на слайдах на конференциях и съездах (забегая вперед, могу сказать, что я этого добился).

    Но когда я заканчивал рисунок и садился за стол сочинять текст - начинались мои муки. Медленно и с трудом я составлял фразу, она казалась мне грамотной. Потом я видел, что она недостаточно хороша, бился над ней, по несколько раз переделывал. Бывали фразы, которые я переписывал по пять - семь раз. Бывало, что целые страницы приходилось переписывать по Три-четыре раза. Утром я приносил готовый текст и оставлял его на столе Питера Ферраро. Целый день я был занят работой, а к концу дня мы с Питером садились у меня в кабинете за чашкой кофе и начинали заново перекраивать написанное. Он уточнял детали того, что я хотел сказать, и редактировал текст в ключе настоящего литературного английского. Питер был веселый и остроумный парень. Почему-то он любил называть меня Вовчик - где он мог услышать это русское уменьшительное имя? Нашу работу мы перемежали шутками и смехом.

    - О'кей, - говорил он, - при некотором мозговом усилии я могу уловить, что ты хотел сказать. Это что, в России так пишут? Там это сошло бы, но здесь это звучит, как...

    - Хочешь сказать, как бред сумасшедшего?

    - Не совсем так, но все-таки бред. Надо переставить с головы на ноги.

    Мы оба хохотали. Изабелла выглядывала из своей комнаты:

    - Над чем это вы так смеетесь?

    - Над тем, что Вовчик написал, - заливался Питер.

    Изабелле не нравилось, что смеются над ее шефом. Она поджимала губы, но, видя, что я тоже хохочу, успокаивалась и даже посмеивалась вместе с нами. Все-таки в результате нашей работы получался настоящий литературный текст. Вскоре благодаря урокам Питера я стал писать лучше, и он уже не вносил так много исправлений.

    Работали мы больше года, я нарисовал двести листов, на каждом - по два-три рисунка, сделал двести фотографий больных, до и после лечения, с подписями. Чистого текста было двести пятьдесят страниц. Это была громадная работа, отнявшая много сил. Но иначе учебник и не сделаешь. Мне повезло с моим редактором. И, хотя под конец я писал уже лучше, мы с Питером смеяться не переставали и Изабелла смеялась вместе с нами.

    Только Леня Селя по-прежнему был настроен мрачновато и каждый час старался позвонить домой:

    - Ирка, где Машка?.. Машка, где мама?..

    По каждому несущественному поводу он мрачнел и замыкался в себе. Тогда я поддразнивал его:

    - Что, чемоданов нет?

    Или, стараясь его развлечь, я дразнил его словом «пипочка».

    Он никак не мог смириться со своим положением техника. Я сам проходил такую ломку. Но я тогда понимал: на работе важно совсем не то, что ты думаешь о себе сам, но соответствовать ярлыку, который на тебе навешен. Леня этого не хотел понять и расстраивал меня работой с прохладцей. В своем эгоизме он хотел делать только то, что ему было выгодно. А выгодно ему было сдать экзамен и перетащить из Москвы свою маму и большую семью жены. Через общество албанцев в Нью-Йорке он наладил связь с отцом, разговаривал с ним по телефону и собирался послать ему приглашение в Америку. Для мамы он попросил у меня в долг большую сумму. Конечно, я дал.

    Как-то у меня было назначено три больших операции в один день Я сказал ему:

    - Придется нам с тобой допоздна пробыть в операционной.

    Он надулся, как мышь на крупу: