А теперь – мне нужно поторопиться, чтобы успеть поставить этот знак.

– Хорошо, – сказал Шредер. – Прощай, Говард... и удачи тебе.

Лэйк взобрался на вершину холма и увидел валуны, которые он мог использовать, чтобы поставить знак. Валуны были большими – поднимая их, он мог раздавить Типа, лежащего у него на груди – поэтому Лэйк снял куртку, завернул в нее Типа и положил его на землю.

Он работал до тех пор, пока не стал задыхаться от ураганного ветра, с бешеной скоростью гнавшего на него снег, и пока холод, казалось, не проник до самых его костей. Он работал до тех пор, пока монумент не стал слишком высоким, и окоченевшие руки уже не могли поднимать валуны на его вершину. Но к тому времени монумент уже был достаточно высоким, чтобы сослужить свою службу.

Лэйк спустился туда, где оставил Типа. Земля уже была покрыта снегом глубиной в четыре дюйма, и наступил почти полный мрак.

– Тип, – позвал он. – Тип... Тип...

Он несколко раз прошелся взад-вперед по склону холма, в том месте, где, как он думал, оставался Тип, спотыкаясь о скрытые под снегом и невидимые в темноте камни, вновь и вновь зовя Типа и думая: «Я не могу оставить его здесь умирать одного».

Затем из небольшого, запорошенного снегом бугорка у его ног, раздался испуганный, одинокий, плачущий голос:

– Типу холодно... Типу холодно...

Лэйк смел снег со своей куртки, развернул ее, вынул Типа и положил его под рубашку на свое голое тело. Лапки Типа были холодными, как лед, и он сильно дрожал – первый симптом пневмонии, так быстро убивающей пересмешников.

Тип закашлялся, издавая дергающиеся, дребезжащие звуки, и простонал:

– Больно... больно...

– Я знаю, – сказал ему Лэйк. – У тебя болят легкие, черт возьми, как жаль, что я не смог отправить тебя домой со Стивом.

Он надел холодную куртку и спустился с холма. Вокруг не было ничего, из чего можно было бы разжечь костер – только короткая, наполовину зеленая трава, уже скрытая под снегом. У подножия холма Лэйк повернул на юг, определившись по направлению ветра, и начал упрямое продвижение в южном направлении, у которого мог быть только один конец.

Он шел до тех пор, пока онемевшие ноги не перестали его слушаться. Когда он упал в последний раз, снег показался ему, теплым, теплым и мягким; снег сыпался на него, и мозг Лэйка затуманила приятная дремота.

– Не так уж все и плохо, – подумал он, и нечто, похожее на удивление, пробилось сквозь его дремоту.

– Я не сожалею о том, что сделал то, что должен был сделать и сделал это как только мог лучше...

Тип уже больше не кашлял, и только мысль о Типе вызвала у Лэйка сожаление: – Надеюсь, ему уже не было больно, когда он умирал.

Затем ему показалось, что Тип слабо шевельнулся у него на груди, и он так и не понял, было ли это всего лишь его воображением, или же в этом последнем полусонном состоянии до него дошла мысль Типа, согревая и успокаивая его:

– Сейчас уже не больно и не холодно – сейчас все хорошо – сейчас мы будем спать...