Легкие судорожным глотком втягивают воздух.

— Валентина?

Она садится в кровати своего номера в «Локанда Ла Корте». Глаза готовы выскочить из орбит. Жива! Это был сон! Всего лишь плохой сон.

— Валентина?

Голос звучит достаточно реально. Она всматривается в темноту комнаты и вдруг замечает фигуру в кресле у окна. Она уверена, что это голос ее любовника.

— Тео? — осторожно произносит Валентина.

Фигура встает с кресла, подходит к кровати, наклоняется и включает лампу. О, слава богу, это действительно он. Сердце бьется от радости и облегчения, но злость, вызванная тем, что само его отсутствие заставляет ее чувствовать себя такой слабой и одинокой, еще дает о себе знать.

— Где ты был? — шипит она. — По твоей милости я два часа проторчала в «Даниэли».

Он садится на кровать рядом с ней, убирает волосы с ее лба и нежно их приглаживает.

— Извини, дорогая, — говорит он. — Я ничего не мог сделать. Этот сыщик околачивался там битый час, не хотелось попадаться ему на глаза.

Она прислоняется спиной к спинке кровати, отстраняясь от его руки, и впивается в него твердым взглядом.

— Тео, ты должен мне рассказать, что, черт возьми, происходит. Прямо сейчас. Ко мне приходила старая женщина, и картину я отдала ей… А потом появился Гарелли и рассказал про нацистов… А после… — Она содрогается, вспомнив, как в ночном кошмаре блондин незнакомец пытался ее утопить. — Меня преследует какой-то ужасный человек. Мне кажется, он хочет что-то со мной сделать…

К ее удивлению, лицо Тео расплывается в улыбке.

— Ты про Глена? Я бы не сказал, что его стоит бояться.

Валентина закипает.

— Я не знаю, как его зовут, но это мерзкий тип. Он появился в поезде после того, как ты вышел, и пытался меня столкнуть с него.

Тео хмурится, улыбка сползает с его лица.

— Ты уверена? Мне, конечно, Глен не нравится, и я не одобряю некоторые его методы, но он не убийца, Валентина.

Она упрямо складывает руки на груди.

— Хорошо, я предполагаю, что он пытался меня столкнуть, — заявляет она, и в следующее мгновение в голову приходит мысль: возможно, он пытался не столкнуть ее, а, наоборот, втянуть в поезд. Она тогда так испугалась, что сейчас не может точно вспомнить, как все происходило. — А потом, — добавляет она, — он следил за мной после «Даниэли». Стоял под окном и смотрел на меня.

— Я знаю, он до сих пор там стоит, — совершенно спокойно произносит Тео.

— Что? — Она вскакивает с кровати, несется через комнату к окну и, отдернув занавеску, глядит на улицу.

— Кхм, Валентина, ты не хочешь надеть что-нибудь? А то Глен может не то подумать.

Она задергивает занавеску и надевает прабабушкино шелковое вечернее платье.

— Красивое платье, — замечает Тео.

Валентина не обращает внимания на его слова — сейчас ее больше волнует настырный преследователь. Она возвращается к окну и слегка приоткрывает занавеску. Так и есть. Блондин стоит на том же месте и ждет ее. Она отпускает занавеску и поворачивается.

— Что он там делает, Тео? — спрашивает Валентина. — Почему он ходит за мной?

Тео призывно похлопывает по кровати рядом с собой.

— Иди сюда, — говорит он, околдовывая ее своими большими голубыми глазами. Несмотря на раздражение, она чувствует влечение к нему.

Сердито поглядывая на него, она подходит и забирается в дальний угол кровати.

— Тебе не кажется, что пора все объяснить? — говорит она.

— Хорошо, дорогая, но, прошу, сядь поближе.

Она позволяет ему подтащить ее к себе, опирается спиной о его грудь. Одну руку он кладет ей на плечи, а второй берет руку.

— Давай начнем с Глена. Ты не против? — приступает к рассказу он. — Я думаю, что Гарелли в общих чертах уже описал тебе характер моей работы.

Не удержавшись, она насмешливо фыркает.

— Вот уж не назвала бы похищение картин работой.

Он продевает свои пальцы сквозь ее.

— Слушай, ты же меня знаешь, — говорит он.

— Я знаю, что ты похищаешь картины, которые нацисты отнимали у людей, и возвращаешь их владельцам, но я не понимаю, почему ты работаешь сам по себе, а не с властями.

— Потому что так намного быстрее, — просто отвечает Тео и вздыхает. — Я сейчас объясню, почему занимаюсь этим, но сначала хочу рассказать о Глене.

— И кто он?

— Ты его боишься?

— Да. — Ей надоело притворяться крутой. Пусть Тео узнает, как потрясла ее встреча с этим человеком.

Он обнимает ее покрепче.

— Извини, милая. Я не подумал, что он попытается тебя найти. Я поговорю с ним завтра. Скажу, чтобы он убрался подобру-поздорову, иначе…

Ей показалось, или в его голосе действительно слышатся веселые нотки? Непонятно.

— А ты не можешь сейчас сказать ему, чтобы он убрался? — сварливо произносит она. — Он же тут, рядом.

Тео сжимает ее ладонь.

— Не могу. Из-за миссис Киндер. Я должен дать ей шанс спокойно уехать из Венеции. Лучше пусть он стоит здесь, у нашей гостиницы, чем беспокоит ее.

Она поворачивается и вопросительно смотрит на него.

— Глен, по большому счету, занимается тем же, чем я, — поясняет Тео. — Он разыскивает картины, пропавшие или похищенные во время Второй мировой войны, и возвращает их владельцам. Но, в отличие от меня, Глен требует за свои труды солидные гонорары. И хозяева этих картин сейчас такие старые и немощные, что ему часто удается их запугать, чтобы выудить из них гораздо больше денег, чем стоят его услуги.

Так вот почему миссис Киндер была так напугана.

— Гертруда Киндер сначала наняла Глена. За то, что он найдет ее картину, она согласилась заплатить ему один миллион долларов.

У Валентины отваливается челюсть. Неудивительно, что он так настойчив.

— Просто так вышло, что Метсю был одной из моих картин. Поэтому я взял его первым, — поясняет он.

— Но, Тео, — восклицает она, — ты же нарушаешь закон! Нельзя просто вламываться в дом и забирать что-то. Даже если эта вещь раньше принадлежала кому-то другому.

— Я всегда им объясняю, — говорит он, поднимая их соединенные ладони и целуя ее руку. — Потом, разумеется. Однажды я по глупости попросил по-хорошему, но, когда вернулся, чтобы забрать картину, она чудесным образом перенеслась в другое место. И я решил: кража — единственный способ.

— Но зачем? Я не понимаю, зачем ты так рискуешь? Ради чего? Если ты возвращаешь все эти картины владельцам и не берешь с них ни гроша, зачем вообще тебе это нужно?

Он опускает их руки, разъединяет пальцы и крепко обнимает ее за талию, как будто боится, что она убежит.

— Это ради моего деда.

Она снова поворачивается, пытаясь поймать его взгляд.

— Ради деда? Я и не знала, что у тебя есть дед.

Он гладит ее волосы, потом наклоняется и печально целует в лоб.

— Ты вообще-то никогда не интересовалась моей семьей, но, если бы делала это, то помнила бы, что мои дед и бабушка живут в Амстердаме. Они прожили там всю жизнь.

— Они евреи? — шепчет Валентина, чувствуя себя неловко: она даже этого не знает о семье Тео.

— Нет, они не евреи, — сдержанно произносит он. — В тридцатые годы мой дед работал на одного из самых известных в Европе торговцев произведениями искусства. Тот был еврей. Его звали Альберт Голдштейн, и он владел значительной коллекцией голландских мастеров, произведений стиля рококо и современных работ. Когда началась война, до того как Голландия была оккупирована фашистами, несколько еврейских семей решили уехать и отдали свои картины на хранение Голдштейну, веря, что когда-нибудь смогут вернуться и забрать их. Но немцы вторглись в страну, и несчастному Голдштейну тоже пришлось бежать. Свою коллекцию он оставил моему деду. Тот должен был сохранить произведения искусства.

— Что же было дальше?

Тео вздыхает, и она чувствует, как ему непросто открывать ей тайны своей семьи.

— Немцы из дивизии «Герман Геринг» убедили его продать им всю коллекцию за смешную сумму, в несколько раз дешевле ее реальной стоимости. Дед так никогда и не простил себя за это. Он считает, что предал Голдштейна и его еврейских друзей.