Она пристыженно опустила взгляд, потом подняла глаза на Гарри и тот кивнул, подбадривая ее. Он улыбался самодовольно, и Гермиона пожелала ему снова на себя что-нибудь опрокинуть.

– Иди-ка сюда, упрямица. Я всю неделю тебя не видел.

Дальше он пробормотал что-то на болгарском и обошел столик, хватая Гермиону за руку. Девушка вскрикнула, но выбора у нее не было – в следующую секунду она стояла на ногах.

– Помнишь? – спросил Виктор, улыбаясь ей в лицо. Он покрутил ее вокруг своей оси несколько раз, обхватил за талию, приподнимая...

Это был тот самый вальс со Святочного бала, но теперь он стал интимнее, медленнее. Крам сделал из него какое-то грязное блядство. Драко уговаривал, умолял себя отвернуться, но к этим двоим были прикованы все взгляды, и ему некуда было деться. Учителя таращились и хлопали в ладоши, ученики столпились вокруг и тоже танцевали, весь бар превратился в какую-то огромную вакханалию из танцующих, смеющихся, аплодирующих тел, и Малфоя едва не стошнило.

Он сделал глоток сливочного пива, которое застряло комом у него в глотке, когда Грейнджер сложила свои белые руки у Крама на плечах. Она помотала головой, пряди волос упали на ее лоб. Она словно журила Крама, шепотом отчитывала за выходку, но все равно улыбалась, светилась изнутри.

Драко разъедало от ревности и злости. Да, он признавал, что это была ревность, ведь ничего на свете он не хотел так же сильно, как оказаться на его месте, и чтобы ее пальцы сжимали его плечи, а ее глаза ярко смотрели на него.

– Какая пошлость, – прошипела Паркинсон, но не осмелилась сказать то же самое в полный голос, потому что ее тоже привлекал Крам, он всех их привлекал, как Драко привлекала Грейнджер. – Омерзительно.

Они все были зрителями спектакля, просто кому-то этот спектакль нравился (вздыхающим по углам девчонкам, например), а кому-то он был противен, но это не уберегало их от просмотра, потому что у них не было выхода. Поттер едва не подпрыгивал на стуле, хлопая в ладоши, видимо, его возбуждал тот факт, что у грязнокровки появился такой знаменитый ебарь. Та же в свою очередь краснела и задыхалась, строила из себя святошу, то ли пьяная была, то ли просто дура. Драко хотел подойти, вырвать ее из его рук, встряхнуть за плечи и сказать: «Ты же стонала подо мной, помнишь? Ты раздвигала ноги, принимала меня на всю длину, ты была мокрая, влага текла по твоим бедрам с внутренней стороны, и я кончал в тебя, помнишь? Помнишь? Вспомни, Грейнджер, вспомни!»

Когда Крам наклонился к ее лицу, она засмеялась и спрятала лицо в его шее. Ее бледные губы уткнулись в его кожу, и Драко почувствовал, что его сейчас вывернет от отвращения.

Он встал и, расталкивая собравшихся вокруг гриффиндорского столика зевак, вышел на улицу.

Было холодно. Как погода могла меняться так резко – Драко не понимал. Она как будто подстраивалась под его настроение, солнечное и веселое утром, мерзкое и злое – сейчас. Волосы лезли в глаза, пока он стоял на крыльце в «Трех метлах», пряча руки в карманы. Ему не нравился такой насыщенно-грязный синий цвет, в какой было выкрашено небо. Ветер завывал, бросая обертки от шоколадок по дороге, гоблины и волшебники спешили в бар или по домам, прикрываясь от ветра мантиями с капюшонами. Малфой вздохнул.

– Привет, Драко, – услышал он.

Астория стояла в стороне, ее волосы развевались на ветру, как змеи, глаза блестели, а улыбка, не тая, держалась на губах.

Губы.

Он представил, что могло бы произойти в баре, если бы Грейнджер вконец потеряла стыд. Крам разложил бы ее на столе и трахал, медленно толкаясь. Он сжимал бы ее волосы пальцами, рывками пихая в нее свой член. А потом в ее рот. Опустил бы ее на колени и ебал бы прямо в глотку, чтобы она давилась и стонала, чтобы слезы выступили из ее глаз. Наверное, она послушно сжала бы губы , чтобы сосать плотнее, обнимать ртом его хуй.

– Привет.

Он огляделся по сторонам. Никого не было. Ни души. Даже те прохожие, что спешили по своим делам, сейчас скрылись, боясь холодного ветра.

Драко шагнул к Астории и схватил ее за руку. Она удивленно ахнула, опустила взгляд на его губы и облизнулась. Он потянул ее за собой в крошечный проулок за баром. Должно быть, именно там крутились бродячие собаки, дожидаясь объедков, там же они гадили и спаривались. Драко было по-хуй.

Он толкнул Асторию к стене и поцеловал ее. Она задышала чаще, вцепилась дрожащими пальцами в его рубашку. Она не умела целоваться, но Грейнджер ведь не умела тоже, это не должно было стать проблемой, но... становилось ей. Губы Астории не имели вкуса, ее язык мешал, ее рот был слишком тесным, он не подходил для поцелуев взасос. Чччерт.

Драко оторвался от нее. Девушка дышала глубоко, смотрела на него с щенячьей нежностью во взгляде, чем только сильнее распаляла отвращение внутри него.

Грейнджер продолжала танцевать в баре с Крамом. Драко схватил Асторию за волосы и опустил на колени. Быстро расстегнул ширинку на джинсах. Он знал, что Блейз точно трахал обеих Гринграсс, Астория не может быть девственницей, только не с такой сестрой, как Даф.

– Открой рот, – грубо сказал он.

Девчонка послушно разжала посиневшие то ли от холода, то ли от страха губы. Нешироко так, чуть приоткрыла.

– Шире.

Он достал член и мазнул головкой по ее губам. Она закрыла глаза и вытащила язык, влажно облизывая. Драко сжал зубы. Он не собирался распинаться и делать вид, что ему не насрать. Он устал ебать себе мозг, ему хотелось просто кого-то ебать, сильно и грубо, чтобы поджимались пальцы на ногах, а мысли вылетали из головы, подобно нитям в Омуте памяти.

Он толкнулся сразу до упора. Астория напряглась, не пуская его член глубоко.

– Расслабь, – сказал Малфой. Она всхлипнула и сжала сильнее. Драко легонько хлопнул ее по щеке. – Расслабь или будет больно.

Он не угрожал. Он просто хотел глубже.

Наконец, член вошел до конца, в глотку. Драко застонал, вытаскивая и толкаясь снова. Механически, на автомате он ебал эту худую, незаметную мышку в рот, и она поддавалась. Она всхлипывала, но работала языком и губами, чтобы доставить ему удовольствие. Драко пихал глубже, он двигал бедрами, джинсы мешали, но он не хотел их снимать. Ему нравилось ощущение тесноты, словно что-то рвалось изнутри него наружу.

Он мог выплеснуть гнев иначе. Он мог вложить свою злость во что-то ужасное. Подкараулить и придушить Грейнджер, например, или скинуть Крама с метлы на тренировке.

Он хотел этого.

Драко кончил без единого звука, спустил прямо Астории в рот. Быстро застегнул ширинку и вышел из-за угла, обратно к бару. Ему было плевать, проглотит она или выплюнет – не принципиально. Стало чуть-чуть полегче. Стало свободнее как-то, хоть ревность и продолжала сидеть в груди, тыкая иголкой в ребра и сердце.

Он напоролся на нее у крыльца. Раскрасневшаяся от своих дебильных танцев, она воняла розами, сливочным пивом и Крамом, который предпочитал использовать столько ароматов сразу, что они хмелели на тренировках всей командой.

Вскрикнула, натыкаясь на его грудь, ладони выставила, отстраняясь.

– Наплясалась, шлюха? – не церемонясь, спросил Драко.

Грейнджер, и без того красная, залилась краской еще сильнее, только уже от злости.

– Не твое дело, Малфой! – огрызнулась и, выцепив взглядом что-то за его спиной, напряглась. – Что ты… Ох, Мерлин.

Драко обернулся. Астория, вытирая рот, уходила от бара в сторону лавок с сувенирами и магазинов одежды, ее волосы были всклокочены, лицо в слезах.

– Что ты сделал?! – налетела Грейнджер, потому что она была курицей-наседкой и хер бы когда смогла сдержаться и не влезть не в свое дело. Она ударила его в грудь.

Малфой схватил ее за руки, скручивая. Ему хотелось вопить от боли, ведь даже так, даже когда она била его, злилась, кричала, истерила, как последняя дура, она переворачивала все внутри него. Она делала его слабым, она забирала его силы, она питалась его болью и отчаянием.

– Ревнуешь, Грейнджер?

– Ты – ублюдок! – грязнокровка изо всех сил треснула его по плечу кулаком, Драко не почувствовал боли. А потом, резко опустив руки, всхлипнула. – Что ты с ней сделал?!

– Поверь, ей понравилось, – наклонился, дыхнул в запутавшиеся волосы, рядом с маленьким ухом. Его так невыносимо тянуло к ней, почему он не мог сопротивляться? Почему ревновал, как псих, почему не мог видеть ее в чужих руках? Почемупочемупочему. – Как нравилось тебе. Помнишь?