Когда Малфой отпустил ее, Гермиона облизнулась. Это произошло машинально, и ей тут же стало стыдно.

– У тебя от меня секреты – я пытаюсь их разгадать.

– Шпионя за мной?

– Ты не оставил мне выбора, Малфой.

Он снова сжал ее – на этот раз схватился руками за плечи. Прохладные ладони контрастировали с ее горящей от стыда и возмущения кожей, и девушка едва не заскулила, когда он приблизился к ее лицу.

«Он не твой герой, Гермиона, – убеждала она себя, пока расстояние между их лицами сокращалось. – Не смей думать о нем, не смей, не…»

– А ты хоть раз подумала о том, для чего я оставляю секреты?

Она старалась держать себя в руках, но, дракл, как это было сложно. Почему с ней постоянно это происходило? Она лезла из кожи вон, вспоминая все его страшные поступки, слова, все его взгляды, которыми он, казалось бы, проклинал ее, и… Это не приносило никакого результата. Стоило ему – как сейчас – просто оказаться рядом, и сердце ее колотилось, волосы на руках становились дыбом, и хотелось одновременно разорвать его на кусочки и зарыться пальцами во влажные волосы…

Она пожала плечами.

– Потому что ты злодей?

Мерлин, да она сама уже не верила в это. Он делал ужасное, а потом выглядел так, как будто больше всех на свете нуждается в помощи, и мир переворачивался.

Он был ее проклятьем. Не иначе. Она могла смотреть на него, как на врага, сколько угодно, но ее так сильно тянуло к нему. Так сильно.

«Держись, Гермиона», – подумала она и отпрянула. Руки слизеринца никуда не делись с ее плеч, только вцепились сильнее.

– Я злодей?

– Нет?

– Почему же ты так сильно хочешь меня?

Господи, она могла лишь открывать и закрывать рот, как рыба, но произнести хоть слово в противовес – нет.

– Все, что я хочу – убедиться в том, что ты честен со мной. Малфой, когда ты уже поймешь – хранить от меня секреты – глупо. Я все равно докопаюсь. И ты просишь меня о помощи. Так будь честен.

Он облизнул губы. В нем тоже боролись личности, сущности, и то, что он не мог не прикасаться к ней, едва они оставались наедине – это говорило о многом.

Малфой закрыл глаза. Гермиона едва не заплакала от того, как красив, как нестерпимо доступен он был в эту секунду. Мальчишка, ее одноклассник, и между ними словно нет пропасти, есть только шаг, который можно сделать. «Преодолей это расстояние, – сказала она себе. – Тронь его губы своими, сделай то, чего так сильно хочешь».

Послышался звук. Тихий скрежет, какой бывает, когда проходишь в Косой переулок через

«Дырявый котел». Это была дверь. Она появилась за ее спиной и Малфой, открыв глаза, посмотрел перед собой.

– Выручай-комната, – произнес он, как бы приглашая.

Гермиона развернулась. Дверь была большой, с извилистой аркой, как раз такой она видела ее, когда Малфой приходил сюда в прошлый раз. Внутренне Гермиона заликовала.

А потом подошла, потянув дверь на себя. Со скрипом та отворилась.

Лгать ей не было смысла. Драко понимал это, когда услышал, что она следила за ним. Она видела, как он входил сюда. Она знает практически все. Сейчас, когда они стояли посреди коридора и она практически приперла его к стенке, у него не было выхода.

Тень прошептала:

Будь честен с ней, Малфой.

Но как он мог? Если бы она узнала правду, то не ограничилась бы нотациями, она начала бы искать выход для него, а его, черт возьми, просто не было!

Нужно было запудрить ей мозги, на ходу придумать что-то, и, когда они входили в комнату, заполненную разным хламом, Драко обдумывал варианты.

– Ничего себе! – ее глаза загорелись. Дверь позади закрылась, Драко слышал, как она исчезает за спиной – с тем же тихим скрипом, как будто запечатывая их изнутри. – Здесь так много всего… Магического.

– Теперь понимаешь?

Был ли у него план? Нет. Ни единой ебаной мысли, поэтому он говорил очевидное. Магические вещи. Книги. Волшебная, мать ее, пыль на полках. Все это было похоже на сейф в Гринготтсе – полон хлама, но если покопаться, то можно найти все на свете.

– Только не говори, что ты нашел здесь то проклятое ожерелье.

Она ступала на тонкий лед.

Драко шел за ней по пятам. Он мысленно прокладывал для нее дорожку между рядов со старыми диванами, шкафами, стопками фолиантов, посуды и прочей дряни. Она шла и оборачивалась на него всякий раз, когда хотела что-то сказать.

– Кто знает? – спросил он, надеясь, что она не услышит дрожи в его голосе.

Здесь можно было ходить до бесконечности. Он знал, потому что ходил. Целый год он жил поиском выхода, средства и способа минимально запачкать руки. Вскоре он понял, что никакой опасности ни одна из брошенных, оставленных, спрятанных здесь вещей не несла, но шкаф…

Они прошли мимо, оставив его позади. Драко мысленно похвалил себя за то, что додумался набросить на шкаф черное покрывало, но каждый шаг грязнокровки, каждый поворот головы вызывал в нем подступающую панику.

Если бы Грейнджер бросилась к сундукам с книгами – было бы просто прекрасно. Но ее не интересовали фолианты и свитки, или она старательно делала вид, что они ее не интересуют. Она шла, медленно оглядываясь по сторонам, и Драко готов был поклясться, что она думала о самом страшном.

– Зачем мы здесь, Малфой? – подтвердив его догадки, она повернулась. Драко только сейчас заметил, что волосы ее были собраны на затылке резинкой, как в тот раз, когда… Когда они впервые поцеловались. Самое потрясающее и омерзительное чувство в его жизни. Он думал, что взорвется от ощущений, целуя ее, держа руку на ее затылке, поглаживая кожу под этим хвостом.

Пальцы зачесались.

Он оглядел ее с головы до ног – джинсы с порванной коленкой, кофта, которая явно ей велика. Господи, да она же настолько серая, что запросто может затеряться здесь, среди покрытых пылью вещей, среди кубков, тяпок, старых портретов, заплесневелых зелий в стеклянных банках… Она же… Никакая.

Не молчи, Тень, скажи, что в ней такого, что?

– Ты хотела знать, где я бываю – здесь.

– Почему?

Она больше не смотрела по сторонам. Только в его глаза, и Драко пожелал, чтобы выключился весь свет в комнате, лишь бы не видеть ее взгляда, но Выручай-комната не услышала его. Либо он желал этого не искренне. Гребаные проницательные четыре стены.

– Потому что здесь тихо.

– Я не поверю в эту чушь, Малфой.

Ему было плевать. Мерлин, ему было все равно, поверит она или нет, есть ли смысл вообще что-придумывать? Он не мог оторваться от ее лица и этого хвоста, который сводил его с ума. И бесил.

– Ладно, хочешь знать правду? – наконец, он нашел в себе силы, чтобы повернуться и зашагать в сторону выхода. Под подошвой ботинок скрипел песок, в коробках по сторонам шуршали мыши, пыль столбом взмывалась вверх к казалось бы бесконечному потолку. – Мне страшно даже думать там, где есть другие люди. Мне страшно, что кто-то может прочесть по моим глазам, как много во мне черноты.

Он остановился. Грейнджер обошла его вокруг и снова смотрела. Как будто даже не пыталась оставить для него выход. Она насиловала его взглядом, она мучила, истязала, и эти глаза были самым страшным, что с ним случалось. Эти глаза. Это они меняли его. Не чернота внутри, не то, что он должен-был-мать-его-сделать, не страх стать тем, кем он не хотел становиться. Глаза ебаной грязнокровки.

– Я боюсь каждый раз, когда начинаю думать, каждый раз, когда остаюсь один. Мне кажется, что у стен есть уши, а у потолка – глаза, и в любой момент меня раскроют, и это не самое страшное. Самое страшное то, что я продолжу действовать. Даже если мне отрубят конечность, потому что у меня нет выхода, Грейнджер, нет…

Она прижала ладонь к его груди.

Драко только сейчас понял, что ему не хватает воздуха. Он сделал маленький вдох и осторожно выдохнул. Возможно, ему показалось, но Грейнджер будто бы проговорила что-то очень тихо. И стало ясно, почему сбилось дыхание. Он сказал ей правду. Да, здесь был исчезательный шкаф, который он пытался восстановить, но также он прятался здесь. В куче мусора, старого школьного инвентаря и, возможно, зарытых под хламом ценных артефактов, прятался от себя, окружающих и мыслей, от которых все сильнее с каждым днем болела голова.

– Почему ты не оставляешь меня в покое? – спросил он и едва не расхохотался – так нелепо это звучало.