Весь город был перевернут вверх дном и они даже не могли добиться ответов на свои вопросы. Помогла случайность: издали они заметили Гуаскара, мирно прогуливавшегося среди всей этой суеты, проследили за ним и выяснили, в каком доме он держал в плену Марию-Терезу и ее брата. Это было небольшое строение из обожженных на солнце кирпичей, находившееся в самом конце улицы, выходившей уже за город, к реке. Дом охранялся стражей из десятка вооруженных индейцев в красных плащах. Маркизу и Раймонду не удалось даже близко подойти к этому дому. Как только они приблизились, на расстоянии пятидесяти шагов от них словно из-под земли выросли туземные солдаты и предложили им повернуть обратно.

Таким образом, «невесту Солнца» сторожили солдаты Гарсии.

Это было что-то совершенно невообразимое.

— Гарсия, очевидно, не знает, что тут происходит, — говорил маркиз, — иначе он сейчас же велел бы отобрать мою дочь у этих дикарей. Я его знаю. У него есть свои недостатки, но все же это цивилизованный человек. Он даже сватался за мою дочь. Идем к нему.

Но Раймонд ни за что не хотел уходить от дома и ничего не желал слушать. Наконец Нативидад сказал ему, что их здесь перестреляют, как кроликов. Пиф!.. Паф!.. В разгар революции, как сейчас, здесь не церемонятся и с белыми, и лишняя пара-другая трупов, брошенных в Рио Чили, не заставят реку выйти из берегов, но не спасут Марию-Терезу и ее брата… Молодой человек уступил и пообещал не совершать никаких безумств, однако не ушел, а забился в лодку и сидел там, не шевелясь и не сводя глаз с дверей дома, мимо которых все время шагали, как часовые, красные пончо и солдаты. Маркиз и Нативидад вернулись в гостиницу — единственную, где им удалось найти приют — и велели подать себе чего-нибудь перекусить в ожидании приезда Гарсии. Чем больше раздумывал маркиз, тем больше он успокаивался: в сущности, он всегда был в прекрасных отношениях с Гарсией; и потом, он ведь может обещать победителю свою поддержку — и свою, и своих друзей. Он будет агентом Гарсии в Лиме. Наконец, не может же цивилизованный человек допускать такие вещи!

Нативидад, естественно, был одного с ним мнения. Ему даже до известной степени улыбалась перспектива быть представленным герою Куско. Конечно, он не станет говорить ничего, что могло бы его скомпрометировать, но все же не худо заблаговременно присмотреться к людям, которые в один прекрасный день, чего доброго, станут хозяевами страны.

Что касается дядюшки Франсуа-Гаспара, то он куда-то пропал — точнее, остался любоваться величественной панорамой вулкана Мисти. С тех пор ученого не видели; вероятно, он теперь сидел где-нибудь и заносил в записную книжку свои впечатления от въезда в город нового диктатора.

Маркизу этот триумфальный въезд Гарсии очень не понравился; он любил блестящие зрелища, но все же был человеком утонченным и деликатным.

— Я не считал Гарсию таким чванливым, — говорил он Нативидаду. — В Лиме он был проще, но мне всегда казалось, что в жилах его течет смешанная кровь. Он, должно быть, метис.

— Он опьянен успехом, — заметил Нативидад, — и не умеет держать себя в границах.

— А все-таки он вернет мне моих детей, — убежденно заключил маркиз.

Когда Гарсия уехал с площади, они пошли вслед за ним. У входа в улицу, на которой стоял дворец диктатора, их попытались было остановить, но маркиз выказал столько высокомерия и заносчивости и так нетерпеливо требовал свидания со своим «другом Гарсией», что в конце концов его пропустили, как и Нативидада, которого маркиз держал за руку.

В кордегардии маркиз дал свою визитную карточку унтер-офицеру, который тотчас же вернулся, прося кабальерос следовать за ним. Они не заставили просить себя дважды. Дворец был полон солдат. Некоторые из них до того переутомились, что маркизу и Нативидаду пришлось переступать через воинов, спавших на ступеньках парадной лестницы с зажатыми между ногами ружьями.

Унтер-офицер, провожавший их, толкнул дверь, и они очутились в спальне его превосходительства, где Гарсия председательствовал на совете министров, назначенном им накануне. Иные из высших сановников государства восседали на кровати, другие на столе и даже на узле с грязным бельем. Вот в какой обстановке обсуждались государственные дела.

Приняли их более чем сердечно. Гарсия, который в эту минуту склонился с засученными руками над тазиком и брился, выбежал им навстречу, разбрасывая вокруг себя брызги мыльной пены и на ходу извиняясь:

— Извините, сеньор. Античная простота… Как у древних… я принимаю вас у себя в спальне, как друга, ибо я надеюсь, господин маркиз, что вы пришли ко мне, как друг — друг нового правительства. Позвольте вам его представить.

Он начал с военного министра, сидевшего верхом на валике с кровати, и закончил министром почт и телеграфов, безобразным метисом, каковой сидел на узле с грязным бельем и жевал листья коки.

— Как видите, мы здесь все без церемоний. Я лично — тип в духе Катона. Надо подражать древним — вот это были люди! Добрые падрес научили нас ценить их, а я получил чудесное образование.

Он добродушно рассмеялся, пригласил гостей присесть, если только им посчастливится найти местечко, и продолжал:

— Вы понимаете, все эти фигли-мигли, весь этот этикет — это для толпы, для улицы. Толпа любит, чтобы ей пускали пыль в глаза. Кто этого не умеет, тот ничего с ней не добьется, господин маркиз.

Он немного пришепетывал, закатывал кверху свои огромные, выпуклые черные глаза и тогда становился настоящим букой, пугалом для детей. Но несколько комичная внешность не мешала ему быть великодушным, как Гектор, и хитрым, как обезьяна.

— Видали вы, какой парад я им устроил? Чудесные солдаты! Храбрецы! Посмотрели бы вы их за работой — палят все время, безостановочно: пиф, паф! А дождь-то! Нет, каково! Ведь я все-таки заставил его перестать. Вы видели… А что говорят обо мне в Лиме, господин маркиз?..

Вся эта болтовня была тактическим приемом. Треща без умолку, Гарсия в то же время изучал своего гостя и незаметно приглядывался к Нативидаду, пытаясь выяснить, зачем они пришли и не подосланы ли они Вентимильей. Одновременно он раздумывал, что ответить, если у него попросят амнистию или же предложат покончить дело миром, посулив, в виде вознаграждения, какой-нибудь видный пост либо место губернатора богатой провинции. И он заранее решил отказаться, все поставить на карту, все отвергнуть, рискнуть последним солес (он был очень богат) и, вдобавок, собственной жизнью.

Маркизу удалось, наконец, вставить слово:

— Я пришел к властителю Перу…

Услышав эти слова, Гарсия, покончивший с бритьем, поднял голову и посмотрел на маркиза поверх салфетки, которой вытирал лицо — действительно, чересчур смуглое для чистокровного белого… «Властитель Перу!..» Гарсия знал, что маркиз де ла Торрес дружил с Вентимильей. Что означают эти речи? К чему это он ведет?.. Гарсия еще больше насторожился. Что касается Нативидада, то он, услыхав эту вступительную фразу, опустил голову и покраснел, как вишня, уже жалея, что попал сюда. «Теперь я скомпрометирован безвозвратно», — говорил он себе. Маркиз повторил:

— Я пришел к владыке Перу, к человеку, который может все, чей девиз: «Свобода для всех и для всего, кроме зла!» Я пришел просить его, чтобы он повелел вернуть мне дочь и сына, которых у меня похитили.

— Что вы говорите! — воскликнул Гарсия. — Что вы такое говорите? У вас похитили детей? Но это же гнусное преступление, и виновные должны быть наказаны смертью! Клянусь вам! Клянусь именем моего предка, который отдал жизнь в благородной борьбе религии нашей с неверными, получив в году 1537-м семнадцать ран в битве при Хаухе, где он дрался вместе с вашим прапрадедом, господин маркиз, знаменитым Кристобалем де ла Торресом.

В своем клубе маркиз всегда открыто утверждал, что Гарсия только хвастает происхождением от этого Педро де ла Веги, а в действительности не имеет с ним ничего общего. Гарсия хорошо это знал, но маркиз и не подумал возражать.

— Вот эти-то неверные, ваше превосходительство, и отняли у меня дочь!

— Очаровательную сеньориту! Что вы такое говорите? Неверные! Какие неверные?