А два других костра все еще не загорелись, и мамаконас подняли вой: ведь они должны были умереть раньше Марии-Терезы, как предписано, дабы приготовить для нее брачные покои в жилищах Солнца, и если Солнце не зажжет костры, — они не успеют этого сделать. Трепеща, они с мольбой протягивали руки к небу и причитали:

— О, Солнце! Мы слабые женщины. Ниспошли нам силу! О бог, будь милостив к нам. Владыка небес, тебе вручаем свою судьбу! Пошли нам огонь твой небесный… Смилуйся над нами!..

И все хором, как литанию, повторяли за ними:

— Смилуйся над нами! Пошли нам пламя свое!

Но солнце смилостивилось не раньше, чем рассеялся дым от первого костра — чего, впрочем, недолго пришлось дожидаться, так как стражи жертвы усердно помогали небесному огню, поливая костер благовониями, настоенными на спирте. Когда смолистые сучья затрещали и стражи храма со своими зажигательными стеклами сошли с платформ, обе мамаконас, сорвав с себя одежды, как безумные кинулись на костры с громкими криками ликования и замерли в экстазе, устремив взоры к небу, а пламя тем временем подбиралось к их обнаженным телам. А вокруг них гремела нестройная адская музыка и в бешеной пляске неслись вокруг костров их впавшие в неистовство товарки. Вскоре пламя охватило тела несчастных. Раздался отчаянный крик — и одна из жертв соскочила с платформы.

— Вернись в огонь! Вернись в огонь… — гневно кричали ей подруги, но бедняжка корчилась и выла от боли, умоляя, чтобы ее лучше зарезали.

Тогда один из стражей храма — самый кровожадный, с уродливым, приплюснутым черепом — вонзил ей в голову свой золотой нож. Кровь брызнула на черные покрывала мамаконас, возобновивших пение и пляски. Жертва без чувств упала на руки двух других стражей храма; те вцепились в нее крохотными уродливыми ручками и втащили обратно на костер, где она и исчезла в дыму и пламени. Зато другая, вскрикнув лишь раз от первого ожога, так и сгорела, стоя на костре, и когда она наконец упала в огненном ореоле, ниспосланном Солнцем, дабы унести ее в небесные обители, восторженные крики приветствовали эту славную мученическую кончину.

Мамаконас, обезумевшие от огня, крови, которой были покрыты их платья, от острого запаха дыма, курений и горящего человеческого мяса, в свою очередь жаждали принести себя в жертву. Три из них бросились было в огонь, но тотчас соскочили с костра и подставили шеи под жертвенный нож. Трудно сказать, сколько жизней было бы еще принесено в жертву смерти, если бы Гуаскар жестом не положил конец этому безумию.

По его знаку адская музыка смолкла, песни и пляски прекратились, и стражи храма засыпали пеплом догоравшие костры. Теперь наступил черед Марии-Терезы. Раймонд, едва не лишившись чувств, закрыл глаза, но Орельяна толкнул его в бок.

Мамаконас сняли с Марии-Терезы все драгоценности, которыми она была осыпана буквально с головы до пят. Ее волосы, уши, лоб, плечи, грудь, прекрасные руки и тонкие стройные ноги, обутые в золотые сандалии — все сверкало «слезами Солнца», как выражаются индейцы, и невеста бога сияла ослепительным блеском. Теперь все эти браслеты, броши, перстни и запястья, вплоть до рокового браслета, «мамушки» сняли с Марии-Терезы, чтобы снова спрятать их на целые десять лет — до принесения в жертву новой невесты Солнца.

По мере того, как снимали все эти блестящие побрякушки, отчетливо выступала стройная фигура молодой девушки, спеленатой, точно мумия. Даже руки ее были плотно прижаты к туловищу и стянуты тонкими бинтами. Оставалось только поместить в гроб эту уже готовую мумию. Взор Раймонда не отрывался от дорогого лица, наполовину скрытого под повязкой из тончайшего раздушенного полотна. Повязка закрывала подбородок и лоб, оставляя открытыми лишь сомкнутые глаза и рот — недвижный, как будто дыхание жизни уже отлетело. Раймонд был убежден, что его невеста уже мертва, и упорно твердил себе, что это только к лучшему. По крайней мере, она не чувствует, как безобразные стражи храма хватают ее своими отвратительными гусиными лапками, как усаживают ее на похоронное кресло-трон и втискивают это кресло вместе с нею в толщу стены, где ей суждено оставаться замурованной тысячу лет, чтобы потом, в свой черед, быть сожженной.

В это мгновение солнечный луч упал прямо в нишу, словно золотая лестница, посланная Солнцем для восхождения в небесные жилища жертвы, что принесли в жестоком благочестии его верные дети-инки. Луч озарил всю узкую гробницу, и Раймонд не упустил ни единого жеста жрецов. Медленно установили они на место три плиты розового гранита, ловко пригнанные одна к другой, и стена вновь стала цельной и гладкой.

Все это было совершено среди жуткого, гнетущего безмолвия.

Все не сводили глаз с обреченной, но никто не мог бы с уверенностью сказать, жива ли она или уже умерла.

Первая плита, которую подняли трое стражей храма, сгибавшиеся под тяжестью ее почти до земли, закрыла Марию-Терезу до колен. Вторая закрыла ее до плеч.

Теперь в узкой каменной щели видна была только голова, стянутая повязкой, только недвижное мертвое лицо. И вдруг дрожь испуга пробежала по зале, до сих пор лишь с жадным любопытством взиравшей на все предшествующие ужасы: глаза обреченной открылись…

Широко раскрытые, они глянули внутрь гробницы, готовой навсегда похоронить их обладательницу. И страшно было глядеть в эти огромные живые глаза, пристально смотревшие на этот сияющий храм, на нарядную, праздничную толпу — глаза, раскрывавшиеся все шире, спеша увидеть последний луч яркого и ласкового дневного света перед тем, как погрузиться в вечный мрак…

Нечеловеческая мука светилась в этом последнем взгляде обреченной, знающей, что ей не видать уж больше ничего, ничего… Губы ее зашевелились. Казалось, из них вот- вот вырвется отчаянный крик, мольба о пощаде, вопль предсмертного ужаса. Но побелевшие губы снова сомкнулись в жалком бессильном стоне, и последняя скользнувшая на место плита скрыла из виду живые глаза.

Жертва была принесена.

Гуаскар благоговейно склонил голову — и по знаку его толпа молча начала расходиться, удаляясь из храма, как удаляются гости из брачных покоев после того, как приведут туда трепетную юную новобрачную, — без разговоров, без песен, без шума. Слышно было только, как скользили сандалии по каменным плитам. Жрецы во главе с Гуаскаром, знатные сановники, старухи и жены, юноши и мамаконас — все друг за другом переступали порог раззолоченной залы.

Овьедо Рунту сошел с своего трона и сел рядом с царственной мумией на золотое кресло, где еще недавно сидела Мария-Тереза. Красные пончо подняли на плечи обоих монархов, живого и мертвого, и в свою очередь скрылись в глубине темного мрачного коридора.

В храме солнца остались лишь три безобразных стража и пепел сожженных жертв.

Не успели три отвратительных карлика затворить тяжелые двери, чтобы спокойно заняться своими обязанностями, как кто-то неистовый, обезумевший, яростный накинулся на них, и они в испуге убежали в часовню Луны. Но и сестра Солнца не защитила их. Все трое пали на ступенях ее алтаря с пробитыми черепами — Раймонд застрелил их, как диких зверей. Покончив с ними, он кинулся обратно к центральному алтарю. Орельяна уже сотрясал стены гробницы ударами железной кирки. Раймонд вырвал из бессильных старческих рук это орудие и в свою очередь ударил по стене.

Но плиты не поддавались, и Раймонд, обливаясь холодным потом, уже начинал сознавать, что силой тут ничего не добьешься. Напрягая всю силу воли, он заставлял себя не думать о Марии-Терезе, задыхающейся за этими плитами, думать лишь о том, как сдвинуть их с места. Он призвал на помощь все свои познания в инженерной науке. Плиты не очень тяжелые. Если трое карликов могли их поднять, то они с Орельяной — и подавно поднимут. Плиты, очевидно, затем и сделали не слишком тяжелыми, чтобы жрецы инков могли в случае надобности вынимать их и ставить на место. Но как за них взяться? С какой стороны подойти?

Заставляя себя мыслить спокойно, подавив бурю, бушевавшую в груди и в бессильной ярости бросавшую его на каменную стену, Раймонд стал систематически осматривать и ощупывать плиты. Он искал соединительные пазы, пытался просунуть плоское лезвие кирки в стык между двумя плитами — и не мог. Удивительная перувианская архитектура тем и славилась: строители умели без цемента так плотно подгонять друг к другу камни и плиты, что трудно было даже найти соединительную линию. Но как-то же эти плиты вынимаются? Ведь Раймонд сам видел, как их вынимали и ставили на место. Может быть, они вращаются на своей оси? Но где же пружина, приводящая их в движение? В каком месте надо нажать или ударить, чтобы привести в действие механизм?.. А Мария-Тереза тем временем задыхается в гранитной тюрьме…