ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ, в которой читатель убеждается, что влюбленные никогда не должны отчаиваться, ибо Пр

Однажды утром на небольшом пароходике, обслуживающем берега озера Титикаки, услыхали отчаянные крики о помощи. Кричал высокий индеец-кечуа, который стоял в пироге и размахивал руками, желая привлечь к себе внимание. Пароходик сбавил ход и капитан, узнав, что речь идет о спасении белого, лежавшего на дне пироги, согласился остановиться. Так Раймонд Озу был возвращен к цивилизации.

Он метался в жестокой лихорадке и, вероятно, погиб бы, случилось это с ним не в той стране, где люди научились справляться с данным недугом. Но судьба сжалилась над Раймондом, и он пришел в себя на мягкой постели торговца шерстью из Пунто. Тот случайно находился на борту «Явари», когда на пароход втащили жалкого, больного, дрожавшего в лихорадочном ознобе белого, пожалел беднягу и взял его к себе. Индеец, спасший Раймонда, рассказывал, что нашел чужестранца — должно быть, какого- нибудь туриста, одинокого и впавшего в беспамятство — среди развалин Священного острова, дал ему выпить розовой воды[34] и отнес его в свою лодку в надежде на рассвете встретить «Явари». Объяснив все это и отказавшись от предложенных денег, индеец распрощался. Все восхищались его бескорыстием и честностью, так как в карманах Раймонда оказалась довольно крупная сумма, которую индеец легко мог присвоить.

Когда больной оправился настолько, что с ним можно было разговаривать, ему рассказали о случившемся, описали приметы великодушного индейца, и он сразу узнал в своем спасителе Гуаскара.

В качестве верховного жреца Храма Смерти Гуаскар, по-видимому, вернулся туда для исполнения еще какого- либо религиозного обряда, нашел Раймонда, следы разрушения, трупы убитых карликов и спас несчастного от мести инков — ибо нельзя было придумать для Раймонда худшей пытки, чем оставить его жить после смерти Марии-Терезы.

Но молодой инженер твердо решил как можно скорее положить конец этой пытке. Он мог спасти любимую девушку; она погибла по его вине, из-за того, что он не сумел сохранить хладнокровие… Эта мысль была для него невыносима. И он знал, что никогда уже не сумеет отогнать от себя эту мысль, что она вечно будет давить и терзать его и все равно в конце концов до смерти истерзает. Так не лучше ли покончить со всем сразу?

Ему лишь не хотелось умирать в этих страшных горах, что видели столько ужасов. Образ Марии-Терезы никогда не оставлял его, но теперь, когда он решил соединиться с ней за гробом, это была не страшная живая мумия с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и муки, — нет, это снова была прежняя Мария-Тереза, спокойная, деловитая, милая, какой он увидал ее в Кальяо над большими зелеными конторскими книгами. Там, в этой конторе, они впервые увиделись после долгой разлуки; там она впервые сказала ему: «люблю»; там он и умрет, в тех стенах, где она жила и работала.

И от этой мысли о смерти, о близости избавления, он стал быстро поправляться. Оправившись окончательно, он щедро отблагодарил своего благодетеля и сел в первый же поезд, отходивший в Моллендо, откуда можно было на пароходе добраться до Кальяо. Путь показался ему долгим. Проезжая через Арекипу, он увидел издалека памятный маленький домик из необожженного кирпича, вспомнил, как они с маркизом напрасно молили о помощи этого разбойника Гарсию, и в первый раз с тех пор, как он покинул Храм Смерти, задумался о судьбе своих спутников — дядюшки Франсуа-Гаспара, маркиза и Нативидада.

Может быть, и они погибли, замученные где-нибудь в мрачных темницах «Дома Змея». Бедный дядюшка! Не читать ему больше публичных лекций о Мексике и Перу… Бедняга Нативидад! Не видать ему больше своей малютки Женни. Маркизу, по крайней мере, не довелось увидеть гибель детей — хоть от этой муки он был избавлен.

В Моллендо, несмотря на ужасающий ливень и бурю, Раймонд отправился с вокзала прямо на пристань. И здесь увидел две знакомые тени, бродящие по набережной. Он был убежден, что это призраки, галлюцинация, но тени бросились к нему с шумными изъявлениями радости. Это были дядюшка Франсуа-Гаспар и Нативидад.

Вид у них был довольно потрепанный, однако оба были живы и здоровы. Раймонд молча жал им руки, даже не спрашивая, как они добрались сюда и что им пришлось пережить. А те, видя Раймонда таким исхудалым и бледным, не решались расспрашивать его о судьбе Марии-Терезы и маленького Кристобаля.

Все трое молча шагали, погруженные в свои мрачные мысли. Наконец, дядюшка рискнул спросить:

— А маркиз? Ты не знаешь, что с ним сталось?

— Я думал, он с вами, — ответил Раймонд голосом человека, уже отрешившегося от мыслей о земном.

Тут только Нативидад счел своим долгом рассказать — хотя никто его и не просил — как им с господином Озу удалось спастись. После неудачной попытки освобождения обреченной жертвы в Доме Змея его с дядюшкой бросили в темницу, где они просидели четыре дня; за эти дни злополучный академик успел убедиться в реальности всего случившегося с ним. А на пятый день дверь тюрьмы неожиданно оказалась отворенной, и они поспешили удрать, не тратя времени на расспросы об участи маркиза. Произошла, очевидно, какая-то новая катастрофа. Все индейцы в смятении покидали Куско, убегая в родные горы. Не понимая, в чем дело, дядюшка и Нативидад отправились в Сикуани, сели на поезд и тогда лишь узнали, чему они были обязаны своим спасением. Оказалось, что Вентимилья разбил в пух и прах войска Гарсии, плохо дисциплинированные и окончательно распустившиеся во время праздника Интерайми. Тысячи кечуа, солдат и простых обывателей, в несколько часов были выметены из Куско четырьмя эскадронам, которые сохранили верность президенту республики и поддержали его отчаянную, последнюю попытку вернуть себе милость фортуны… Эти пятьсот чистокровных испанцев снова победили инков, как некогда воины Писарро, победили на тех же равнинах и под стенами тех же городов, что вновь стали немыми свидетелями исторических перипетий борьбы двух народов.

Гарсии пришлось бежать в Боливию. Он уже решил было застрелиться, как вдруг пришла весть о революции в Парагвае, и в нем снова проснулась надежда и желание жить. И побежденный Гарсия, вместе со всем своим правительством, покинул страну, решив попытать счастья в Парагвае — к великой радости Вентимильи и президента республики Боливия.

Выехав из Сикуани по железной дороге, дядюшка и Нативидад остановились только в Моллендо, надеясь встретить там маркиза — победа Вентимильи должна была распахнуть двери и его тюрьмы. Что касается Раймонда, который, разумеется, предпримет все возможное и невозможное, чтобы спасти Марию-Терезу, то его они ожидали увидеть только в Лиме…

В первый раз между ними было произнесено имя Марии-Терезы. Видя, с какой тревогой и ожиданием смотрят на него спутники, видя, как глубоко огорчен и взволнован дядя, Раймонд не выдержал и бросился ему на шею с криком: «О, дядя, дядя, она умерла!» Академик заплакал, горячо обнимая своего племянника. Но Раймонд, весь дрожа и захлебываясь от рыданий, вырвался из его объятий и убежал, чтобы наедине выплакать свое горе. А двое стариков печально зашагали дальше по берегу океана. Волны обдавали их солеными брызгами. Уже десять дней бушевала буря, пароход не мог отплыть — и они без дела сидели в Моллендо и не могли двинуться дальше.

«Бедный Раймонд! Бедная Мария-Тереза! Бедный малютка Кристобаль!» — сокрушенно вздыхал дядюшка. Несчастье растопило ледяную кору научной сухости, сковавшую его сердце, и он забыл о литературе — ради жизни.

Теперь он горько упрекал себя за непростительное легкомыслие в начале экспедиции, когда он иронически посмеивался над волнениями своих спутников, не подозревая, как оскорбляет их этим равнодушием. Но кто бы мог подумать?.. Такой ужас!.. Бедная девочка! Несчастный ребенок!.. Такой страшный конец!.. Кто в это поверит?.. Да никто и не поверит — дома, во Франции, ни за что не поверят, сколько бы доказательств он ни представлял на публичных лекциях… Нет, нет, ему ни за что не поверят. Это так ужасно!.. Дядюшка плакал, и добрейший Нативидад плакал вместе с ним, повторяя:

— Теперь-то уж Вентимилья наверняка послушает меня и отомстит за нас. Да что я говорю! Он уже отомстил своими победами. Перу всем обязан ему. Это великий человек. С Гарсией мы опять стали бы варварами — что он блестяще и доказал своим поведением во всей этой печальной истории. Мы и сами едва из-за него не погибли.