К вечеру, взяв у отца машину, вы добрались до курорта Мизурина[62]. В пути говорили о театре. Оказалось, что Сельваджа в детстве мечтала стать актрисой. Завязался разговор, который перенес вас от «Двенадцатой ночи» великого Шекспира к Беккету и его «В ожидании Годо», а потом головокружительным сальто к современному театру Шарман Макдональд с ее знаменитой «После Джульетты»[63].

Сельваджа любила культуру, и в свои восемнадцать лет, подумалось тебе, обладала знаниями, которыми немногие ее сверстницы могли бы похвастаться.

Ты тоже был неплохо образован. Заслуга твоего отца, который как фотограф, может быть, был не очень хорош, но, вне всякого сомнения, был человеком просвещенным. Для него важно было, впрочем, так же, как и для мамы, чтобы вы могли занимать высокое положение не только благодаря счетам в банке, но в силу ваших личных достоинств.

Сомнений быть не могло, она была близка тебе по духу. Ух!

Изящно упакованные в комбинезоны, ботинки и лыжи, смеясь без причины, вы добрались на подъемнике до начала спусковых трасс. Там ты поправил каску Сельваджи и внимательно проверил крепление ее «россиньолов», если бы она упала, ты бы себе этого никогда не простил.

Когда она подала тебе знак, что готова, вы начали спускаться. К своему удивлению, ты обнаружил, что Сельваджа довольно неплохо умела обращаться с лыжами. Вот уж никогда бы не подумал, если вспомнить, как она обожала море.

Позже вы взяли напрокат сани, и ваша радость удвоилась. Она садилась впереди, и ты мог чувствовать, обнимая ее, как напрягались ее мышцы, когда адреналин увеличивался в крови из-за высоких скоростей. Помнишь? Ты громко смеялся а-ля Фантоцци[64] всякий раз, когда она вскрикивала от испуга, опасаясь вылететь из саней, и вы гротескно влетали в долину, как ракета, вышедшая из-под контроля.

Это был, наверное, самый счастливый день твоей жизни, потому что среди всех этих игр, и смеха, и шуток ты будто вернулся в детство, в те годы, когда она могла быть для тебя только сестрой.

Это была долгая и страстная ночь, вы лишились сил лишь около трех утра после непрерывного секса. Будто отрываясь от себя самого, ты резко должен был прервать бурные ласки и жгучие поцелуи. Да, ты вынужден был внезапно остановиться. Тебя как молнией ударило в самом разгаре твоего экспериментального творчества.

Ты помнишь? Сельваджа с покрасневшим от любовного возбуждения и нетерпения лицом насыщала собой каждую молекулу воздуха.

Ты потянулся к ночному столику и пошарил в поисках коробочки с презервативами, но, вот что странно, не нашел ее. Ты был уверен, что в запасе где-то была другая, кажется, в чемодане в твоей комнате. Ну, вообще-то можно было еще подождать, не было необходимости бежать за ней сейчас же…

Но с другой стороны, с этими вещами лучше было не шутить, верно?

С сожалением ты признал, что должен ненадолго оставить Сельваджу в изнеможении, пока ты будешь бегать за вожделенной запасной коробочкой. Затаив дыхание, ты шепнул ей, что тебе хватит минуты, чтобы принести необходимое, но она не дала тебе времени.

Она и слышать не хотела о твоем уходе. Ни на минуту, ни на меньше минуты. Она крепко держала тебя на крючке, не сдвинулась ни на сантиметр от твоего проклятого паха.

— Не шевелись! — прошептала она хриплым голосом, изнемогая от желания. — Не оставляй меня так, — молила она, сдерживая тебя горячей рукой за левое плечо с неожиданной для нее силой.

— Не могу, — взмолился ты, расстроенный и в то же время испуганный. — Я быстро, обещаю.

— Продолжай, — настаивала она, — умоляю тебя.

Она приблизилась и стала целовать тебя, сжимая еще сильнее руки. На мгновение ей удалось заставить тебя забыть, о чем, собственно, речь. «В чем проблема-то?» — промелькнуло у тебя в голове, но тут же ты удивился своей собственной беспечности.

— Это слишком опасно, любовь моя, — ты взял себя в руки. — Я быстро, прости. Это моя вина.

Ты снова попытался подняться, но не тут-то было. Ее ноги не отпускали тебя, препятствуя даже самой робкой попытке освободиться.

— Я сказала тебе, не двигайся, — повторила она серьезно. — С одного раза ничего не случится.

Все клетки твоего тела, что называется, били в колокола, но бесполезно.

— Это безумство, — прошептал ты.

— Ну, давай же. Не думаю, что именно сегодня ночью это должно случиться, — взмолилась она. — Останься со мной, любимый, или я умру.

— Но я… — начал ты неуверенно, пока она впускала тебя, не спрашивая твоего разрешения.

В этот момент ты смог вымолвить только: «Сельваджа…» — на полпути между последней жалкой попыткой сопротивления и первым вздохом наслаждения. И хоть ты мало что соображал в тот момент, на какое-то мгновение в мозгу твоем пронеслась картинка: сани, летящие вниз под гору… по белому снегу…

Теперь ваше порывистое дыхание наполняло комнату вместе с вскрикиваниями, потому что вам уже всё равно было, шуметь или не шуметь. Ты-то уж точно, буквально силой захваченный Сельваджей, — а кстати, можно было бы сказать, что это редкий случай изнасилования парня его сестрой/герлфрендой? — не придавал этому значения.

Какие вы все-таки неизлечимые идиоты!

Романтическая темница в Пьеве ди Кадоре, нет, серьезно, разве можно так думать, не смеясь? И потом, освобождение от родительского соседства, точнее сожительства. Ну конечно, нужно будет принять это во внимание, потому что впервые у вас был свой дом, весь ваш, хотя и в отеле. И в этом доме, состоявшем из одной всего лишь кровати, тебя навсегда судорожно покорила вершина прекрасного.

Нам придется всерьез принимать во внимание и это тоже?

Ты говорил себе: «Вот, значит, высшее и чистое блаженство, способное превзойти само понятие удовольствия, которое я знал до сих пор».

И после этого растворялся в океане нежности и видел в глазах любимой женщины, как неукротимая сила страсти переходит в статус удовлетворенного изнеможения. Чувствовал себя уничтоженным и в то же время вдруг понимал, слегка лаская ее волосы, что хочешь ее — оп-ля! — еще. И верил, что нет на свете человека счастливее тебя, потому что девчонка, которую ты действительно любил и любил бы до самого конца, лежала рядом с тобой.

Мало-помалу ты научился любить даже ее ироничный цинизм, ее слабости и капризы, даже самые фривольные. Она в твоих глазах была не просто соблазн, а тонкая и скромная натура, которая, хоть и обожала море, однако отлично справлялась и с лыжами, верно? Да. И она была умная и культурно развитая личность, она читала только хорошие книги. Она была твоей maîtresse[65], конечно, но также и твоей утешительницей в грустные минуты, и твоей живительной силой в минуты слабости и лени.

Она была твоей грациозной Психеей[66], твоей самой чувственной Лесбией[67], твоей Цирцеей[68] — поработительницей, эмпатической Марцией[69], твоей чистой поэзии Каллиопой[70] и твоей неприступной и ароматной как роза Дафной[71].

О, ты же знаешь, ты мог бы перечислить всех муз любимой Аркадии[72], пока список не кончился бы. А потом тебе пришлось бы самому придумывать мифы, если ты действительно снова собирался приступать к описанию того, что она для тебя значила.