В основном обстановка за столом оставалась непринужденной. Джулиан прислушивался к разговору, в котором, безусловно, главенствовала Ева. Она блистала остроумием, и если лорд Грэнтэм испытывал к ней неприязнь, то и он должен был признать ее неоспоримое обаяние. За столом она была центром притяжения, и даже Энтони Робсарт порой смеялся ее шуткам, но тут же начинал ворчать об излишне беспечной манере поведения нынешней молодежи.

А поведение и впрямь было беспечным. После очередной шутки короля Ева сделала вид, что хочет заколоть его вилкой, и он послушно подставил ей сердце.

— Неслыханно, — возмутился преподобный и весь надулся, словно набрав в легкие воздуха для очередной проповеди, но в это время его отвлекла фраза Рэйчел, обратившейся к одному из слуг:

— Послушай, Мэтью, огонь в камине почти погас. Почему принесли недостаточно дров?

— И в самом деле, — поддержал ее дядя. Он любил тепло и всегда располагался поближе к огню. — Где этот негодник Мэррот? Ведь он должен следить, чтобы корзины для дров были полны!

Мэтью Шепстон тут же стал оправдываться, что Джека нигде не могут найти, но поспешил отослать сына за топливом, и не успел Энтони Робсарт закончить поток своего нравоучительного красноречия, как дрова в камине запылали с новой силой.

Сейчас, в наступающих сумерках, это было особенно приятно. Дрожащее красноватое пламя огня осветило комнату яркими отблесками. Заискрились складки портьер на окнах, покрытая лаком мебель; теплые отсветы скользнули по гладкому паркету пола. И в этот момент Джулиан, старавшийся не встречаться взглядом с излишне милостивой к нему леди Элизабет, все же невольно заметил, как толстуха перестала жевать и внимательно посмотрела в конец стола, где сидела Ева. Почти машинально он тоже поглядел в сторону странно притихшей молодой леди. И его поразило выражение ее лица — жесткое, почти жестокое. Губы плотно сжаты, глаза прищурены, но так и полыхают мрачным блеском. В следующее мгновение Ева взяла себя в руки и, мило улыбнувшись, велела своей горничной Нэнси принести лютню.

Голос у нее был несильный, но приятный. Однако всех поразила явная крамольность текста исполненной песни. Ева пела известные роялистские куплеты, в которых говорится, как веселые подмастерья дразнят пуритан в высоких шляпах, и каждый куплет заканчивался двустишием, в котором содержался намек на то, что со временем все изменится, скоро запоют иные птицы и в Англии опять наступят прежние времена.

Энтони Робсарт в конце концов не выдержал. Он встал так резко, что его тяжелое резное кресло с грохотом отъехало по полу. Ева прижала ладонь к струнам и поглядела на дядю столь невинно, что даже Джулиан не смог удержаться от улыбки. Чертовка была просто восхитительна!

Энтони Робсарта трясло от гнева.

— Ты ведешь себя, Ева, как презренная отступница! А известно ли тебе, девушка, к чему могут привести подобные напевы?

— Уж не собираетесь ли вы выдать меня властям, дядюшка? — чуть прищурилась Ева. — Интересно, что скажет тогда мой отец, лорд Дэвид Робсарт, хозяин титула и земель рода Робсартов?

Она, видимо, умышленно повысила тон на последних словах, и преподобный Энтони лишь шумно выдохнул воздух, словно спуская пар. Он даже попытался взять себя в руки и, повернувшись к гостям, сказал, словно взывая к их снисхождению:

— Моя племянница всего лишь женщина, бренный сосуд. Она так и не смогла сбросить с себя цепей антихриста, в коих родилась.

После этого он было направился к выходу, когда его окликнула леди Элизабет.

— Прошу, задержись, Энтони. Мне надо кое о чем переговорить с тобой.

Она стала подниматься с кресла столь тяжело, словно ноги отказывались ей повиноваться. Но преподобный Робсарт даже не оглянулся, лишь сделал неопределенный жест рукой. Он шел, высоко вскинув голову, и развязавшаяся шнуровка чулка свешивалась сзади из широкой штанины.

Джулиан смог поговорить с Карлом, лишь когда они после трапезы вышли прогуляться в саду. Солнце уже село; был тот серый сумеречный час, когда день уже окончен, но ночной мрак еще не опустился на землю. Карл был в приподнятом настроении и шел, сбивая тростью вечернюю росу с кустов. Они уже дошли до озера, за которым темнели древние руины, и теперь двигались в их сторону, огибая водную гладь, светившуюся серым отсветом неба.

— Как тебе Ева? — смеялся Карл. — Что за прелестный бесенок!

Джулиан глядел себе под ноги.

— Я вижу, эта Линдабарда [15]полностью очаровала Ваше Величество. Уж не влюблены ли вы, сир?

Карл жадно, словно с наслаждением, вдохнул аромат сырого воздуха. Ветер утих, в парке было удивительно тихо.

— Влюблен? Что ж, можешь считать, что влюблен, если любовь — это непреодолимая страсть.

По облику короля, по его довольному виду и плотоядной улыбке Джулиан понял, что отношения Его Величества и Евы Робсарт зашли далеко.

— Что ж, сир, если все обстоит так, как вы говорите, я почти спокоен. Вы ведь также пылали чувствами и к небезызвестной Люси Уотер, и к леди Женнон, и к Кэтрин Пегг. Была еще и юная фрейлина мадемуазель Монпансье, за которой вы столь убивались. А ваше романтическое влечение к храброй Джейн Лейн…

— Но, осмелюсь заметить, — вдруг серьезно прервал его король, — ни у одной из перечисленных тобой особ, Джулиан, не было отца, владеющего флотом. Что сейчас нам столь необходимо.

— Но он ведь сторонник носатого Кромвеля! — даже остановился Джулиан.

Король лишь глянул на него через плечо, продолжая идти, и Джулиан двинулся следом.

— Насчет барона Робсарта и его верности Оливеру у меня возникли определенные сомнения, — нефомко сказал Карл.

— Уж не думаете ли вы, что сделаете Робсарта из республиканца монархистом только потому, что залезли под одеяло к его дочери! — возмутился Джулиан.

Карл шел молча, и Джулиану сделалось плохо от возникшего у него подозрения.

— Сир, — произнес он, — я понимаю, что златовласая леди Ева очень хороша собой. Однако те, кто рожден для престола, в личной жизни лишены многих радостей. В том числе и возможности по собственному усмотрению выбирать себе спутницу жизни.

— Я что, заговорил о браке? — почти резко спросил король.

— Смею надеяться, что и не заговорите, сир.

Они уже обогнули озеро и приблизились к древним руинам. Странное, величественное место, полное загадочной тишины, нарушаемой лишь плеском воды о ступени старинной башни. Джулиану отчего-то стало здесь неуютно и захотелось скорее уйти, однако он не возражал, когда король опустился на плиту у основания башни. Карл молча обхватил колени, лицо его было хмурым, словно от слов Джулиана ему сделалось не по себе. Верный лорд продолжал:

— Осмелюсь напомнить Вашему Величеству, что кровь Стюартов славна своей чистотой и благородством и ни разу не осквернялась неравным браком. Поэтому никто из тех, кто борется за дело царственного рода Стюартов, не потерпит, чтобы его глава, король Карл II, запятнал себя союзом с женщиной более низкого рода. Ибо даже жемчужная россыпь на баронской короне Евы Робсарт не спасет короля от бесчестья.

— Короля? — иронично заметил Карл. — Короля без королевства, изгнанника без будущего. Так ли уж важна в моем случае подобная щепетильность?

Джулиан вздохнул:

— Ваше Величество слишком долго вели жизнь изгоя и скитальца. Но так будет не всегда, верьте мне.

— Я верю, — вдруг оживился Карл. — Знаете, милорд, некая дама, местная колдунья, между прочим, предрекла мне в будущем исполнение всех моих честолюбивых планов.

— Это отрадно, — чуть улыбнулся Джулиан, невольно забавляясь, насколько суеверным стал обычно циничный король.

Но Карл не уловил иронии в голосе своего спутника и заговорил серьезно и взволнованно, поведав подданному о предсказании Мэг насчет того, что он уже встретил свою судьбу, ибо, в противном случае, род Стюартов, о котором только что говорил Джулиан, придет к затуханию.

Джулиан не зашелся смехом лишь из уважения к монаршей особе Карла. И все же, когда он заговорил, в его голосе явно чувствовалась насмешка: