Черепичная крыша, деревья высотой метров в пять, беседка, бассейн, решетка для барбекю, установленная на каменное основание. Это было что-то среднее между городским особняком и загородным домом. Здесь тоже имелась собака, но только с шерстью коричневого цвета и очень подвижная.

Дверь открыл мужчина усталого вида с двухдневной щетиной и отвел меня к своей жене на застекленную часть веранды, ярко освещенную солнцем.

Его женой оказалась миниатюрная женщина в розовом свитере. На пальцах у нее были золотые кольца, на шее висели тоненькие золотые цепочки, а волосы на голове были почти такими же короткими, как щетина ее мужа. Она медленно листала журнал «Ола».

Ей понравилось, когда я сказала, что у нее очень красивый дом. Она, правда, сразу же посетовала на то, что у них между калиткой и верандой нет фонтанчика, с которым здесь было бы еще красивее.

— Принеси нашей гостье чего-нибудь попить, — сказала она мужу.

Я тут же попросила их не делать этого, пояснив, что только что побывала в особняке владелицы этого дома и выпила там несколько чашек чая.

— Она неприятная женщина, но когда-то была балериной, и у нее много… — Она сделала пальцами жест, символизирующий деньги.

— Я просто хотела поблагодарить за то, что вы так обстоятельно поговорили со мной по телефону.

— Пустяки. Время здесь течет очень медленно, дни тянутся бесконечно долго.

Моя собеседница, судя по всему, была человеком прямолинейным, не склонным к витиеватой вежливости. Ее муж бродил по двору дома, словно призрак.

— Знаешь, а ведь когда мы вселялись в этот дом, я обнаружила парочку вещей, которые остались от прежних жильцов.

Она неторопливо встала и куда-то пошла — сначала медленно, слегка прихрамывая, а затем очень быстро и стремительно.

Вскоре она вернулась, держа в руках красную коробочку из папье-маше. Ее, по всей видимости, смастерил ребенок. Когда я открыла крышку, то на ее обратной стороне увидела надпись: «Для моей мамы».

— Я ее не выкинула — сама не знаю почему. И что с ней делать, я тоже не знаю. Если хочешь, возьми ее себе. Когда найдешь свою подружку, отдашь ей. Ей понравится. Людям всегда нравятся предметы, связанные с их детством.

— А вы не помните, на чье имя приходили письма?

— Хм… Прошло уже очень много времени. Они, по-моему, приходили из школы и были адресованы родителям Лауры. А фамилия у них была…

— Может, Валеро?

— Да, что-то вроде этого.

— А они никогда не упоминали, где живут теперь?

Моя собеседница отрицательно покачала головой.

— Думаю, что где-то в центре города. Бабушка, насколько я помню, как-то раз посетовала, что добираться сюда из центра города на автомобиле затруднительно.

— А мне припоминается, что у матери этой девочки было имя как у какой-то известной актрисы…

— Вообще-то они приезжали сюда совсем ненадолго.

Я и из этого дома вышла довольная тем, что удалось кое-что выяснить. В руках я несла красную коробочку, сделанную, возможно, моей сестрой, а может, и каким-нибудь другим ребенком. Перед уходом я — под предлогом того, что мне хочется обойти вокруг дома, чтобы полюбоваться его красотой, — зашла в сад, в котором, возможно, когда-то играла Лаура, и посмотрела, не нацарапано ли где-нибудь на стволе какое-нибудь имя. Меня не удивляло, что отцу не хотелось играть в эту игру эфемерных надежд, потому что она была утомительной. Его наверняка одолевала тоска, когда он представлял, как мама ходит от иллюзии к иллюзии и от разочарования к разочарованию подобно тому, как я хожу сейчас по домам.

Я решила, что поставлю красную коробочку у себя в комнате. Уже наступил вечер. Мне пришлось прождать пригородного поезда полчаса. Стрелки часов показывали уже почти девять. Придя домой, я проверила автоответчик телефона и выяснила, что — слава богу! — в мое отсутствие никто не звонил. Это означало, что ситуация в больнице остается такой же. На кухонном столе мое внимание привлекли два бокала с остатками вина. Стулья почему-то стояли как попало, а на краю стола кто-то оставил пепельницу, обычно находившуюся у нас в гостиной. В кухне у нас никогда не бывало пепельницы, чтобы запах сигаретного дыма не примешивался к запаху еды. В пепельнице сейчас лежал пепел, причем не рассыпавшийся, а сохранивший форму сигареты. Мне стало не по себе от одной только мысли о том, что здесь снова побывала Анна. Однако если она и была здесь, то рядом с ней, по крайней мере, находился отец, и она не имела возможности снова обыскивать наш дом. Они пили вино. Отец, похоже, шел на поводу у этой Анны. Впрочем, это наверняка не вызвало бы негативной реакции у моей мамы, потому что она считала: что бы ни делала ее подруга — все правильно.

Я вытряхнула пепел из пепельницы и вымыла бокалы.

На столе из красного дерева в гостиной я обнаружила записку, написанную, судя по почерку, отцом: «Я отправляюсь на прогулку с Анной, не жди меня к ужину». Я, словно подброшенная пружиной, бросилась в родительскую спальню. Открыв шкаф, я увидела, что отец надел свой самый красивый пиджак из темно-синего вельвета и темно-синего бархата, который ему очень нравился. Мама подарила ему этот пиджак на день рождения, и он надевал его только в особых случаях. Мне стало очень неприятно, когда я мысленно представила отца в этом пиджаке и маму с ее руками столетней старухи. Жизнь показалась мне большой кучей дерьма, состоящей из маленьких кусочков дерьма, о которых мне не хотелось даже думать.

Единственное, что меня хоть немного успокоило, так это то, что мне позвонил Анхель. Общение с ним гасило любое пламя. Он, казалось, прибыл на Землю из космоса, чтобы понаблюдать за землянами, разобраться в образе их жизни и затем, составив отчет, улететь обратно на свою планету, где не было ни предрассудков, ни недопонимания. Как ему удавалось быть таким? Я им даже восхищалась. Других таких людей я не знала.

Он не придал большого значения тому, что наш отец стал тесно общаться с Анной. Это даже хорошо, заметил Анхель, что у папы есть возможность отвлечься, благодаря этому он будет лучше спать и не станет клевать носом за рулем такси. Он, разумеется, ни знал ничего ни о фотографии, хранившейся в портфеле из крокодиловой кожи, ни о Лауре. Не знал он и того, что своеобразное поведение нашей мамы объясняется не ее характером, а пережитым горем. Мне пришлось попридержать язык и ничего ему об этом не рассказывать, поскольку я была уверена, что он совершенно спокойно отнесется к проблемам и гадостям, от которых у меня пухли мозги: он сумеет найти объяснение, почему те или иные люди поступают именно так и не иначе, и попытается лично меня утешить.

— Тебе хотелось бы когда-нибудь завести собаку с блестящей коричневой шерстью? — спросила я у Анхеля.

Отец, как обычно, поднялся рано утром. Я в полусне услышала, как загудел кофейник и потекла вода из крана в ванной. Когда он, насколько я могла понять по доносившимся звукам, оделся и сел завтракать, я встала и зашла в кухню.

Я спросила его о прогулке с Анной. Отец ответил очень коротко, со смущенным видом (он, похоже, не ожидал, что я встану так рано и стану его расспрашивать):

— Она пришла, чтобы приготовить нам ужин, и поскольку мы тебя так и не дождались, то отправились на прогулку.

У меня не хватило мужества сказать, что, когда я ложилась спать, он все еще не возвратился. Как я могла спросить у своего отца, нет ли у него романа с Анной? Как я могла заподозрить его в чем-то столь порочном? Какое я имела право заявлять отцу о своих жутких подозрениях?

— Анна предложила мне выпить по бокалу, а после я погулял на свежем воздухе один. Я два раза прошелся по парку. Бетти и Анна когда-то несколько раз ездили куда-то вместе. Странно, что жизнь у них сложилась так по-разному. Если бы ей не встретился я, если бы мы не поженились, она жила бы совсем по-другому и не лежала сейчас в больнице.

— Если бы мама была такой, как Анна, не было бы ни меня, ни Анхеля, ни… Лауры.

— Давай не будем к этому возвращаться. Я собираюсь провести сегодняшний вечер в больнице и постараюсь не проболтаться о том, что ты так и не поступила в университет. Мне с трудом удается врать ей, что ты там учишься.