Я с радостью подумала, как все-таки здорово, что я не наговорила отцу никаких глупостей. Он любит маму и меня с братом, а Анна была в жизни нашей семьи лишь эпизодом. Я не стала снова ложиться, а, надев спортивный костюм и кроссовки и прихватив портативный плеер с наушниками, отправилась на пробежку по парку.

Наблюдая за тем, как из-за деревьев выползает солнце и появляются первые ученики, идущие в школу, я не могла сдержать охватывающей меня радости — как не могла укрыть лицо от солнечных лучей, падающих с неба. Ярко-голубого неба. И как я только раньше не замечала, насколько ослепительно-голубым оно может быть? Я ничуть не устала, а потому пробежала еще несколько кругов. Я бежала мимо густо разросшихся кустов сирени, мимо детских качелей, на которых мы с Анхелем когда-то качались часами, а мама сидела неподалеку на лавочке и наблюдала за нами. Она почти никогда не просила присмотреть за своими детьми кого-нибудь другого, как это делали остальные мамы, когда нужно было куда-то отлучиться. Она всегда говорила, что никто так не позаботится о ее детях, как она сама. Теперь мне было понятно, почему она так переживала за нашу безопасность…

Я бежала по парку, вдыхая запах сырой земли и зелени.

Когда я начала принимать душ, мне показалось, что зазвонил телефон, и я, высунув голову из-за полиэтиленовой занавески, прислушалась. Да, телефон действительно звонил. Подумав, что звонят из больницы, я выскочила голышом из ванной и побежала к телефону, оставляя мокрые следы и стараясь не поскользнуться. С волос мне на спину стекала вода. Когда я подняла телефонную трубку, с другого конца линии раздался голос доктора Монтальво: он поинтересовался состоянием моей мамы. Я тут же почувствовала огромное облегчение: раз звонили не из больницы, значит, с мамой ничего плохого не случилось и, стало быть, поворота к худшему в моей жизни не произошло. Затем доктор спросил, выкинула ли я из головы те глупости, о которых мы говорили: он, по его словам, ни за что на свете не хотел бы, чтобы я заболела той же болезнью, от которой страдает моя мать. Он снова сказал, как и при нашей встрече, что подобная одержимость — это состояние улитки, и если от нее не излечиться, то будешь мучиться всю оставшуюся жизнь. Все это он произнес встревоженным тоном. В ответ я выразила сомнение в том, что это всего лишь одержимость, и пообещала, как только у меня появятся убедительные доказательства того, что моя сестра жива, снова к нему прийти. Произнеся эти слова, я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Доктор хмыкнул и положил трубку.

Мне очень не понравилось то, что я ему наговорила. Более того, я не на шутку встревожилась. У меня что, начинаются проблемы с психикой? Возможно, такие проблемы в нашей семье — наследственная болезнь, и этот врач уже обнаруживает у меня ее первые признаки. Доктор Монтальво, возможно, знает меня лучше, чем знаю себя я сама. Он первый психиатр, с которым мне довелось общаться, и я не имела ни малейшего понятия, переживают ли вообще психиатры так сильно за своих пациентов или же они переживают только за тех, кому уже угрожает серьезная опасность. Я снова встала под душ, чтобы согреться. Чувствуя, как устали после утренней пробежки ноги, я решила бегать независимо ни от чего каждый день, потому что мне следовало быть сильной и готовой к чему угодно. Во мне нуждались все — даже отец.

Дни обычно мелькали быстро, но когда у меня вдруг иссякали идеи по поводу того, каким образом дальше искать Лауру, мне казалось, что жизнь на планете замирает и что она замирает и для моей бедной мамы. Поэтому мне приходилось любой ценой продвигаться в своих поисках вперед, действуя зачастую наугад, вслепую. В частности, я, не записавшись заранее на прием и не имея четкого представления о том, что собираюсь сказать, отправилась к детективу. На часах было одиннадцать утра, и я несла с собой чемоданчик с товарами для трех клиентов, который был таким тяжелым, что у меня едва не отваливались руки. Я осознавала, что если мне и удастся в конце концов встретиться с Мартунисом, то он вряд ли будет рад моему приходу, потому что я его не нанимала и ничего ему не платила. Тем не менее я надеялась все же выудить у него какую-нибудь подсказочку, какой-нибудь совет. Главное же заключалось в том, что мне нужно было поговорить с кем-нибудь, кто в курсе дела, кто меня сразу поймет, кому не нужно рассказывать все с самого начала, кто не станет удивляться, кто не станет думать, что это какая-то китайская сказка, кто по личному опыту знает, что есть люди, способные на что угодно. Помощнице Мартуниса, например, не показалось нелепым предположение о том, что у моей мамы похитили после родов ее дочку-младенца. Она, эта помощница, уже привыкла ко всякого рода странностям и к тому, что даже самое невероятное может оказаться чем-то обычным.

Едва я вошла в детективное агентство, как тут же натолкнулась на нее — на ее большие руки и раскачивающиеся из стороны в сторону волосы. Она только что зашла с улицы и бросила сумку на офисное кресло на колесиках, стоявшее по другую сторону ее стола. При этом раздался звук, как будто в сумке лежали какие-то железки. Она присела боком на край стола. Под тканью ее джинсов проступали мышцы. Она резко повернула голову, и длинные волосы рассыпались веером по ее груди. На ней был черный свитер с высоким воротником, плотно облегавшим шею. Рядом с ней я ощущала себя в безопасности — в гораздо большей безопасности, чем рядом с отцом, хотя он и был высоким и сильным. Она была подобна тем людям — хирургам, психиатрам, астрономам, — которым открыто то, чего обычные люди в повседневной жизни не видят.

— Ну и как у тебя успехи? — спросила она тоном школьного учителя.

— Я и сама не знаю, поэтому мне хотелось бы поговорить с сеньором Мартунисом.

Она встала на колени на свой стол и, вытянув шею, бросила взгляд по ту сторону перегородки. Мне, наверное, было бы нескучно рассматривать ее хоть целый день — от джинсов, плотно облегающих ее ноги, и каблуков толщиной в зубочистку до воротника свитера, подчеркивающего стройность ее талии и красивую осанку. Но вот она, резко повернув голову, снова посмотрела на меня, и ее длинные волосы качнулись в мою сторону.

— Я не знаю, когда он здесь появится, — сказала она, соскальзывая со стола на свое кресло и начиная печатать на клавиатуре компьютера с такой скоростью, как будто пальцы нажимали на клавиши сами по себе.

— Ты умеешь стрелять? — спросила я, сама удивляясь тому, что сейчас сказала.

Она подняла на секунду взгляд и произнесла в ответ слова, которые меня ошеломили:

— Не верь всему тому, что тебе рассказывают.

Мне захотелось сказать ей, что мне как раз никто ничего не рассказывает, и именно в этом и заключается главная проблема.

— Ты занимаешься этим в одиночку, да? Будь осторожна, не доверяй никому. Ты даже представить себе не можешь, с какими людьми тебе придется столкнуться. Люди, которые сделали нечто такое, чего делать нельзя, и которых могут в этом уличить, способны на многое.

— Когда я была маленькой, мама много раз говорила, чтобы я никому не доверяла, — сказала я, опускаясь на стоящий перед ее столом стул.

— И почему, по-твоему, она тебе это говорила?

— В те времена я думала, что это просто обычные опасения взрослого человека относительно своего ребенка. Теперь же я осознаю, что она говорила мне это из-за того… из-за того, что произошло с Лаурой. Если у нее и в самом деле похитили дочь, то тогда действительно никому нельзя доверять.

— Ты не можешь себе даже представить, чего я навидалась, сидя в этом кресле, — сказала помощница детектива, снимая украшение со своего правого уха. Украшение это представляло собой большое позолоченное кольцо, которое, наверное, мешало ей, когда она разговаривала по телефону. — Люди способны совершить какие угодно поступки, во-первых, ради денег, во-вторых, из ненависти и, в-третьих, из любви. Иногда случается так, что мы думаем, что почти не доверяем человеку, но в действительности мы не доверяем ему в недостаточной степени. В те несколько раз, когда твоя мать приходила сюда, она показалась мне женщиной с очень большой раной в душе, но при этом довольно простодушной. В глубине души она боялась жестокости. Ей удалось узнать, что ее дочь жива, но она так и не выяснила, где та находится.