Я смотрела, как они идут вместе, и меня охватила тоска — возможно, потому, что я была уже слишком взрослой для того, чтобы мама вела меня за руку, или же потому, что я не помнила, чтобы мама смотрела на меня так, как только что смотрела на свою дочь эта светловолосая женщина. Впрочем, если бы у ее доченьки не был сорок третий размер ноги, смотреть на нее подобным образом, наверное, не было бы никакой необходимости. Время пролетело быстро, мое детство уже прошло, а вслед за ним прошла и моя юность, и вот мне уже девятнадцать лет, моей матери — шестьдесят два (хотя она и говорила всем, что пятьдесят), а моей бабушке — на двадцать лет больше, чем матери.

Иногда в магазине был слышен доносившийся с верхнего этажа скрип инвалидного кресла на колесах. Мы жили втроем там, над обувным магазином, в большой старинной квартире, которую следовало бы капитально переделать, чтобы в ней стало светлее. Однако данная задача была невыполнима: моя бабушка считала, что ее ковры, светильники и темную мебель трогать нельзя, что они — своего рода музейные экспонаты. В последнее время мне приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы не прийти в уныние, когда я заходила в эту квартиру и видела все эти «древности» и свою бабушку в инвалидном кресле. Она была женщиной очень плотного телосложения, и мне приходилось попотеть, когда я помогала ей вставать с постели и одеваться. Она страдала от артроза коленных суставов и старческих недомоганий. Меня она любила до безумия. Ее очень трудно было уговорить отправиться на прогулку на улицу с кем-нибудь, кроме меня. А еще она отказывалась ложиться спать, пока я не вернусь домой. Ей не хотелось, чтобы я начала жить самостоятельно до того, как она умрет, и приходила в ужас от одной только мысли о том, что не сможет видеть меня каждый день. «Умереть» — это было одним из наиболее часто повторяемых ею слов с тех пор, как ее начали мучить боли. Я постоянно прилагала усилия к тому, чтобы ее подбодрить и выбить подобные идеи из ее седой головы.

Я пожертвовала бы чем угодно ради того, чтобы моя бабушка снова стала такой, какой была раньше — в те времена, когда забирала меня из школы, прекрасно могла ходить и разговаривала с учителями таким же певучим голосом, каким говорила мне: «Лаура, причеши меня, мы пойдем на прогулку».

Никто не мог устоять перед ее голосом. Она, казалось, не говорила, а пела. Почему он казался таким приятным? Он был бархатистым, мелодичным, жизнерадостным — даже тогда, когда она была серьезной или сердилась. Это был ее природный дар. В те времена, когда она сама заведовала нашим магазином, товаров продавалось вдвое больше, чем сейчас, потому что ей удавалось создавать у каждого покупателя иллюзию, что таким голосом она разговаривает только с ним. Ей еще тогда начали подкрашивать в парикмахерской густые седые волосы, чтобы придать им голубой оттенок, и ее шевелюра стала похожа на августовское облако. Она обычно носила белые брюки и белые кофточки и вообще одевалась в белое, чтобы никто не смог ни сглазить ее, ни навести на нее порчу. Я привыкла к тому, что она всегда в белом. Другого цвета в ее внешности были только драгоценности: золотые серьги, кольца и ожерелья с изумрудами и бриллиантами, — которые мне предстояло унаследовать, потому ее дочь, моя мать, носила только серебро. Примерно год назад бабушка заболела, и нам с мамой пришлось взять управление магазином на себя. Точнее говоря, весь груз ответственности лег практически на одну меня.

Все называли мою бабушку Лили. Ее так называли даже мы с мамой — ее дочь и ее внучка. Теперь наряду с голосом ее характерным признаком стал скрип колес инвалидного кресла, и поэтому, где бы бабушка ни находилась, она не оставалась незамеченной: вокруг нее всегда собиралось несколько симпатизирующих ей людей, которые почти не обращали внимания ни на мою маму, ни на меня. Мама к этому уже давно привыкла. Она научилась жить в каком-то другом мире, в котором не было Лили.

В семь часов я жестом показала маме, что уже ухожу. Мне не хотелось опаздывать в хореографическое училище. Мама без особого желания общалась с молодой парочкой, примерявшей все подряд модели обуви, одну за другой. Я воспользовалась ситуацией, чтобы быстренько зайти в подсобное помещение и взять там свою сумку. При этом я старалась не встречаться взглядом с мамой, чтобы она не попросила меня побыть в магазине еще немного. Мама терпеть не могла наш обувной магазин, особенно — надоедливых клиентов, которые сами не знают, что им нужно. Она сейчас, наверное, изнывала от желания пойти в подсобное помещение или на улицу и выкурить сигарету «Мальборо». Лили уже не раз говорила, что наступит момент, когда мне придется справляться с магазином одной, потому что от ее дочери нет никакого толку. Меня иногда раздражало, что Лили так сурова по отношению к своей дочери. Она забывала, что ее дочь — это мама, которую мне надлежит уважать, как никого другого… Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула воздух с запахом влажной земли, принесенным ветром откуда-то издалека. Этот запах был таким сильным, что у меня едва не закружилась голова. Прохожие шли, наполовину отвернувшись в сторону и придерживая руками все, что ветер мог вырвать у них и унести прочь. Белые навесы над витринами на первых этажах домов раздувались так, что казалось: дома вот-вот взмоют в воздух. Было слышно, как ветер гуляет между трубами жилых домов, завывая, всхлипывая и свистя. Я подумала, что сегодня устрою проверку навыков и умений учениц. Я давала уроки балета девочкам от шести до двенадцати лет, и все мои преподавательские надежды возлагались на Саманту, самую старшую из учениц.

В воскресенье совершенно неожиданно приехал Анхель. Он немного поправился. Его глаза расширились от удивления, когда он увидел, как сильно похудела наша мама, однако он попытался не подавать виду и стал рассказывать о том, как плохо готовит бабушка Марита. Он также рассказал, что ходил с дедушкой на рыбалку и собирал с ним на горе хворост на зиму. Анхель обзавелся там друзьями и играл с ними в мини-футбол на пляже. Поскольку многие соседские мальчики приезжали в Аликанте только на лето, они мало кого там знали, а потому приезжие знакомились друг с другом и проводили почти все время вместе, однако сейчас, в сентябре, мальчиков, с которыми подружился Анхель, там уже оставалось только двое или трое.

Дедушка и бабушка сказали ему, что пора съездить повидаться с нами.

— Много они понимают! — рассерженно пробурчала мама. — Ты только зря потратил время на дорогу.

— Тебе сейчас лучше быть там, чем здесь, — сказал отец. — Вот когда у тебя начнутся занятия в школе, тогда мы все и вернемся к обычной жизни.

Мне же подумалось, что бабушка с дедушкой поступили, пожалуй, правильно, отправив Анхеля домой: мама смогла увидеть его окрепшим, довольным, с загорелой кожей и сверкающими глазами. Он намеревался поехать обратно на следующий день в полдень, потому что у него был уже запланирован матч, и поэтому родители в кино не пошли. Они сказали, что кино может подождать, и мы провели день за игрой в покер, просмотром телепередач и за столом.

В понедельник для меня было как нельзя кстати то, что Анхель остался утром дома с нашей мамой, потому что я могла еще раз зайти в магазин Лауры. Я сняла с вешалки свою куртку и облачилась в нее, как в доспехи, которые помогут мне завершить то, что когда-то начала моя мать. Она, возможно, никогда об этом не узнает, потому что я никогда не скажу ей того, чего ей не хотелось бы услышать, но что мне самой было необходимо узнать. Я весь вечер раздумывала над тем, а не стоит ли остановиться. Я не испытывала никаких чувств к этой Лауре, я никогда не смогу воспринимать ее как свою сестру, а потому, если она и в самом деле моя сестра, будет, пожалуй, бесчеловечно не воспринимать ее даже на миллиграмм так, как я воспринимаю Анхеля. Кроме того, она в нас не нуждалась. Она жила хорошей жизнью. Современная мать, идеальная бабушка, фешенебельный магазин, который, по-видимому, достанется ей в наследство. Она носила одежду, которая стоила столько, сколько стоила одежда всей нашей семьи — включая норковую шубку мамы и пиджак цвета морской волны отца. Зачем мне вмешиваться в ее жизнь и надоедать ей? Зачем нам обременять себя еще одним близким родственником, которого мы должны любить, но не любим? Даже мама — и та ее не любит. Она любит ту новорожденную дочку, которая умерла или которую у нее похитили, и не может любить светловолосую девушку, которую не видела девятнадцать лет, которая привыкла к образу жизни, далеко выходящему за границы финансовых возможностей нашей семьи, и которая не имеет с нами ничего общего. Судьбы у всех нас уже сложились определенным образом, и вернуться в прошлое нельзя. Тем не менее меня снова и снова терзала мысль о том, что эта девочка не узнáет, кто она в действительности такая, и что я ей об этом не расскажу. Я не знала, до чего дошла в своих поисках мама. Возможно, она уже совершенно точно знала, что Лаура — ее дочь, но при этом сомневалась, стоит ли вмешиваться в ее жизнь. Что было для меня очевидным, так это то, что она все эти годы вела себя как настоящая мать, и что она боролась за то, чтобы узнать правду. Вот об этом когда-нибудь и следовало бы узнать Лауре.