Я остановилась в нерешительности, увидев сквозь витрину, что в магазине находятся только Грета и наемная продавщица. Грета была одета в очень широкие, болтающиеся вокруг ее ног штаны из темно-коричневого крепа и зеленую кофту, на фоне которой хорошо выделялся рыжеватый цвет ее волос. Ее лицо блестело так, как будто она намазалась жемчужным кремом, который я продаю. Она ходила взад-вперед с неестественно выпрямленной спиной, колыхая своими штанами и глядя по сторонам недовольным взглядом: ей, по-видимому, не терпелось побыстрее увидеть своего любовника. В магазин зашли двое покупателей, и ими обоими занялась наемная продавщица: ей пришлось прекратить переставлять коробки с товаром и переключиться на покупателей, потому что как раз в этот момент Грета стала куда-то звонить и всецело сконцентрировалась на этом телефонном разговоре. Она что-то говорила, слушала, а затем засмеялась, положила трубку и подошла к продавщице. Этот телефонный разговор, похоже, поднял ей настроение. Она стала разговаривать с продавщицей, которая снова принялась переносить коробки с товаром с одного места на другое. Грета — видимо, нуждаясь в том, чтобы поделиться с кем-то своей радостью, — ходила вслед за ней и что-то рассказывала, но при этом не перенесла ни одной коробки. Эта женщина вызывала у меня огромное удивление: возможно, поскольку я все время жила рядом с такой серьезной и зрелой женщиной, как мама, у меня с трудом укладывалось в голове, что такая далеко не молодая женщина, как Грета, может вести себя как пятнадцатилетняя девочка.

— Я могу вам чем-то помочь? — услышала я за спиной.

Это был голос Лауры, похожий на голос диктора телевизионной программы новостей. Я увидела ее в отражении на стекле поверх силуэта ее матери и сумок «Прада» и обернулась. Поворачивалась я, однако, так медленно, что мне показалось, на это ушла целая тысяча лет, а то и больше. Возможно, у меня ушло на это столько лет, сколько потребовалось на то, чтобы в бесконечной смене поколений людей появились и мы с ней и чтобы мы встретились. Миллионы карих глаз, миллионы голубых глаз, миллионы влюбляющихся друг в друга людей с карими глазами и людей с голубыми глазами, миллионы надежд, миллионы разочарований. Миллионы таких женщин, как Бетти, и миллионы таких женщин, как Грета.

— Мне хотелось бы примерить эти сапожки из кожи питона.

Лаура открыла и придержала входную дверь, чтобы я могла войти в магазин. Она была одета в облегающее платье цвета морской волны, застегнутое на пуговицы до самого горла, и в белую куртку. Сняв куртку и очень аккуратно свернув, она положила ее вместе со своей сумочкой за прилавок, подошла в туфлях на высоких каблуках к витрине и достала с нее сапожки из кожи питона. Это были как раз те сапожки, которые приглянулись мне еще тогда, когда я впервые обнаружила этот магазин, однако сейчас я смотрела не столько на них, сколько на Лауру. Она была грустна. Правда, улыбалась, но как-то нехотя. Она стала помогать мне надевать сапожки. Она касалась моих ног своими холеными руками, в которых, возможно, текла такая же кровь, как и в моих. Кровь, сформировавшаяся в результате развития генов на протяжении миллионов лет. Я чувствовала, как ко мне прикасаются пальцы дочери моей матери, и почти не слышала того, что эта девушка мне говорила.

— Они как будто сделаны специально для тебя. Я и сама не знала, почему заказала эту пару сапожек, причем в единственном экземпляре, но теперь понимаю: я чувствовала, что когда-нибудь к нам в магазин зайдет такая девушка, как ты.

Я не могла вымолвить и слова. У меня к горлу подступил комок. Руки этой девушки напоминали мне руки Анхеля до того, как он поехал в Аликанте и немножко там возмужал. Она не была такой веснушчатой, как Грета. Когда она со мной разговаривала, я не понимала того, что она мне говорила. Она, возможно, говорила мне, что солнце уже вот-вот погаснет и нам осталось жить всего одну минуту, но понять смысла ее слов я не могла. И мои уши, и мой рассудок ничего не воспринимали. Я лишь видела сапожки и видела Лауру. Я надела эти сапожки и стала прохаживаться взад-вперед, совершенно не думая о том, подходят они мне или нет. Лаура смотрела на меня, размышляя о чем-то своем. Она присела на примерочный диванчик, обтянутый бежевой кожей, и, поставив локоть на колено, подперла ладонью подбородок с таким скучающим видом, как будто ей казалось, что никакого смысла в жизни нет. Я, сама толком не понимая, что делаю, расплатилась у кассы кредитной карточкой и тем самым свела баланс своего банковского счета почти к нулю. Лаура достала лист хрустящей шелковистой бумаги бледно-фиолетового цвета.

— Надеюсь, они тебе очень понравятся и тебе доведется в них много куда сходить. Они как будто сделаны специально для тебя, — сказала Лаура, передавая мне пакет из атласной бумаги.

Мне никогда даже в голову не приходило, что я буду держать в руках подобный пакет.

Почему мама не сфотографировала Лауру уже взрослой и довольствовалась лишь той ее фотографией, которая лежала у нас дома в портфеле из крокодиловой кожи? Она обнаружила этот магазин, когда Лауре было двенадцать лет, то есть в том же возрасте, в котором она ее тайком сфотографировала, а потом, по-видимому, перестала в этот магазин заглядывать — возможно, выяснив, что Лаура в нем не появляется. Маме тем более не было смысла приходить в этот магазин, если ей удалось проникнуть в дом Лауры в качестве продавщицы косметических средств, которые, кстати, имели все шансы понравиться Грете. Для меня оставались тайной взаимоотношения мамы с этой семьей, чей номер телефона был обведен в ее записной книжке красным и перечеркнут несколько раз так, будто мама сделала это со злостью. Она запретила мне ходить к этим людям — что могло быть вызвано только тем, что с этой семьей связана какая-то тайна. Мама, видимо, считала само собой разумеющимся, что бабушка и мать не хотят, чтобы Лаура о чем-то узнала. Маме, возможно, пришлось долго ломать себе голову над этой проблемой. Грету отличало, прежде всего, стремление быть современной и свободной от предрассудков, а донья Лили наверняка представляла собой женщину рассудительную, которую вполне можно в чем-то убедить. Кроме того, она была несчастной женщиной-инвалидом, и это наверняка обострило у нее чувство сострадания к людям. Мне казалось, что, если бы мама рассказала им — как женщина женщинам — о своих подозрениях, поначалу это бы их сильно встревожило, но затем они, сами будучи матерями, с пониманием отнеслись бы к ее мучениям, и все бы открылось. Возможно, мы даже смогли бы создать одну большую семью. Почему все не могло разрешиться вот так просто? Ответ на этот вопрос, по-видимому, могла дать мама. Мне нужно было всего лишь подойти к ней, когда она сидит в кресле или лежит в кровати, и спросить ее. Однако это было равносильно тому, что я попытаюсь прикончить ее за несколько минут.

Сидя в автобусе, я надела купленные сапожки и положила свои старые черные кроссовки «Адидас» в коробку из-под них. Эта коробка и бумажный пакет, в котором она лежала, были такими красивыми, что у меня не поднялась рука их выкинуть. В коробку я буду складывать свои старые чулки, да и пакету тоже найдется применение. Я положу и коробку, и пакет в свой шкаф, чтобы мама случайно не увидела их и не узнала название магазина.

По дороге домой я решила, что позвоню под каким-нибудь предлогом по номеру телефона Греты, а незадолго до закрытия обувного магазина вернусь к нему, чтобы посмотреть, куда Лаура идет после работы. Она наверняка захочет немного прогуляться, чтобы подышать свежим воздухом и отвлечься от своих забот, а затем отправится домой. Мне подумалось, что, какой бы хорошей ни была ее жизнь, я ей все равно не завидовала.

Придя домой, я узнала, что Анхель снова уехал в Аликанте, а отец еще не вернулся с работы. Когда я заходила в дом, сквозь стекла веранды на меня посмотрел, разинув слюнявую пасть, Гус. Он пару раз гавкнул и завилял хвостом. Гус с каждым приходом сюда был все менее активным, хотя и таким же жизнерадостным. Я поставила бумажный пакет рядом с диваном и бросилась к застекленной двери, чтобы открыть ее и дать Гусу возможность выразить свою радость по поводу встречи со мной. Он обычно выражал ее тем, что пытался облизать мне руки и лицо. Анна всегда содержала пса в чистоте, и его шерсть была мягкой и шелковистой. Выходя с веранды, я закрыла за собой дверь, не пуская Гуса в дом, а иначе там везде осталась бы его шерсть и слюна. Я услышала, что мама о чем-то рассказывает. Она все еще лежала в постели, ее послеобеденный отдых затянулся, потому что ей хотелось набраться сил, чтобы наконец-таки хоть раз сходить в кино. Анна слушала молча. Она очень хорошо умела слушать. Анна была не из тех людей, которые любят поразглагольствовать и все время стремятся перевести разговор на себя. Складывалось впечатление, что с ней никогда не происходило ничего неприятного, ужасного, экстраординарного, что она никогда не толстела и никогда не худела, что она никогда не болела. Единственное, о чем она рассказывала, — так это о своих поездках в Таиланд и о богатом господине, который там ее ждал. Я не стала заходить в родительскую спальню: Анна умела развлекать очень хорошо, и после общения с ней мама, как говорится, становилась как новая.