Я подогрела себе два черпака чечевицы, которую приготовила в воскресенье, и не спеша ее съела, глядя сквозь стекло на морду Гуса. Он наблюдал за мной из своего собачьего мира — мира острого нюха, чуткого слуха, тонких чувств и умения добиться того, чтобы люди тебя поняли. Собаки придумали махать хвостом, чтобы показывать нам, людям, что они довольны, и лай, чтобы держать нас на расстоянии. Я также бросала взгляды на куртку и сумку Анны, лежавшие на стуле рядом со столом из красного дерева. Это была другая сумка — не та, в которой я порылась в ресторане, когда Анна обедала с моим отцом. Возможно, пропавшая фотография лежала сейчас в этой сумке или же в кармане ее большой мягкой куртки. Проблема заключалась в том, что, если бы я подошла сейчас к стулу, на котором лежали вещи Анны, и прикоснулась к ним, Гус поднял бы бешеный лай, потому что собакам, чтобы жить за счет своих хозяев, нужно всячески демонстрировать свою безграничную преданность им. Мне, тем не менее, следовало попытаться. Пока мама о чем-то рассказывает, Анна будет неотрывно ее слушать. Поэтому я поставила тарелку в раковину, открыла на пару секунд кран с горячей водой, чтобы остатки еды на тарелке не засохли, выпила воды, вымыла руки и медленно направилась к куртке Анны. Куртка эта была желто-красно-черной и, наверное, понравилась бы Лауре. Подходя к куртке, я стала лихорадочно размышлять над тем, как стану оправдываться, если меня уличат.

Я засунула руку в карман куртки. Он был сделан из шелка. Мои пальцы нащупали монетки и какие-то бумажки, похожие на чеки из магазинов. Гус наблюдал за мной непонимающим взглядом, пока наконец мои движения не показались ему подозрительными. Подняв свои густые брови — как преподаватель, увидевший, что один из учеников списывает, — он начал лаять. Я достала самые обычные магазинные чеки и, не глядя, положила их в карман штанов — чтобы взять хоть что-то и чтобы не получилось так, что я рисковала понапрасну. Я не осмелилась залезть ни во второй карман, ни в сумку и поступила правильно, потому что Гус лаял так громко, что из-за его лая я не услышала, как мама замолчала, а Анна вышла из спальни родителей и направилась в кухню. Она была босой — как будто только что лежала на кровати рядом с мамой. От одной только мысли о том, что она растянулась на кровати моих родителей и оставила на ней запах своих духов, я невольно поджала губы — как будто съела что-то такое, что мне не понравилось.

Я едва успела отойти от стола. Анна, возможно, заметила, как я отходила от стола, но того, что я рылась в кармане ее куртки, она точно не видела. Было, конечно, нелепо и постыдно подозревать ее в хищении фотографии. Исчезновению фотографии наверняка имелось какое-то другое, разумное и правдоподобное, объяснение, тем не менее что-то внутри меня заставляло подозревать именно Анну.

— Привет, Вероника, — сказала Анна, широко расставив босые ноги и уперев руки в бока. На ее руках виднелись небольшие мускулы — видимо, результат занятий в спортзале.

— Я увидела, что ты у мамы, и воспользовалась этим, чтобы поесть, — сказала я, присаживаясь на подлокотник дивана.

Анна бросила взгляд на свои вещи, на меня, затем — на стоявший возле дивана пакет из обувного магазина. Ей было видно только половину этого пакета.

— Я уже ухожу, — сказала она, открывая сумку и доставая билеты в кино. — Вот, держи. Даниэль попросил меня купить билеты на сегодняшний вечер. Мне не составило труда их привезти, а заодно я пообщалась с Бетти. — Она заговорила очень тихо. — Ей, похоже, лучше, да?

— Ей хочется куда-нибудь сходить. Большое спасибо, Анна, — сказала я, чувствуя себя мерзкой крысой.

Анна вышла из гостиной. Я услышала, как мама стала что-то говорить, а пару минут спустя Анна опять появилась в гостиной, держа туфли в руках. Она бросила туфли на пол, сунула в них ноги, надела куртку (эта легкая и просторная куртка висела на ней, как на вешалке, и явно ей не подходила) и, прежде чем уйти, снова открыла сумку и достала губную помаду «Диор».

— Я пользовалась ею только один раз, мне не идет этот цвет.

Я поблагодарила, но, как только она ушла, бросила помаду в мусорное ведро. Она, похоже, продолжала относиться ко мне так, как будто я была четырнадцатилетней девочкой.

Я вытерла капли слюны Гуса на веранде и навела порядок в кухне, а потом пошла в спальню родителей, чтобы побыть с мамой, пока не вернется отец и они не пойдут в кино.

Едва я зашла в спальню, как заметила это. Если бы у меня была возможность выбирать, я предпочла бы не быть такой внимательной к деталям, предпочла бы видеть только самое важное, только то, что может повлиять на движение нашей планеты, на свечение звезд и на развитие человеческой цивилизации. Однако обстоятельства, темная сторона Луны и другой мир мамы приучили меня к тому, чтобы обращать внимание на мелочи, и отучить себя от этого я наверняка уже не смогла бы. Мне предстояло стать очень щепетильной женщиной, а затем — въедливой и недоверчивой старухой.

Дверь шкафа была широко открыта. Мама снимала халат, в котором спала сегодня днем, и я взялась ей помогать. Я сказала, что Анна принесла билеты в кино, и спросила, есть ли у нее желание туда пойти. Она ответила, что есть. Анна, оказывается, подогрела ей стакан молока. Мама сказала, что эта женщина — просто ангел. Таиландский любовник ее явно недостоин. К счастью, Анна не такая, как «роковая женщина», — она не робкого десятка и не позволит никому подмять ее под себя. Жаль, что у нее нет детей, потому что у них была бы мать, которая оберегала бы их очень хорошо… Мне пришлось прикусить язык, чтобы ничего не сболтнуть. Было неприятно видеть, что мама считает, будто Анна намного лучше ее самой.

— Этого нам знать не дано, мама.

Потом я как бы между прочим спросила, кто открыл шкаф. Ее мой вопрос удивил.

— Я попросила Анну кое-что для меня найти.

— И она нашла? — спросила я, опять как бы между прочим.

— Нет, она слишком нерасторопная. Как я ей ни объясняла, где искать, она так и не нашла.

— Хочешь, поищу я?

— Нет, нет. Это вообще-то пустяки. Так, просто глупость.

Мне все было ясно так, как будто я видела это собственными глазами: мама попросила Анну найти портфель из крокодиловой кожи, а Анна сделала вид, что его не нашла, потому что именно она и стащила из этого портфеля лежавшую в нем фотографию. Я не была в этом уверена на сто процентов, но кусочки пазла, несомненно, начинали занимать свои места.

Когда пришел отец, мама была уже одета. Я помогла ей надеть норковую шубку, потому что, хотя на дворе был только сентябрь, погода уже стала прохладной, а мы не могли допустить, чтобы она простыла. Я на время положила деньги, которые мама прятала в кармане шубы, в один из ящиков шкафа под кипу чулок.

— Для чего ты хранишь эти деньги, мама?

— На всякий случай.

Прежде чем отвести маму в гостиную, я засунула пакет из обувного магазина под свою кровать.

Я причесала маму так, чтобы пробор получился сбоку, уложила ей волосы с помощью фена с диффузором, нанесла легкий макияж, накрасила ей губы розовой помадой, а щеки румянами, которые «роковая женщина» называла «алыми». Мама надела сережки, каждая из которых представляла собой три золотых шарика. Когда я сосредоточенно занималась ее лицом, она смотрела на меня обожающим взглядом — взглядом, который у меня не отнимет никакая Лаура и вообще никто в мире. Под шубку мама надела мои джинсы, которые я носила, когда у меня был 36-й размер, и тонкий свитер.

Отец завороженно посмотрел на нее. Мне подумалось, что вряд ли любовник Анны мог смотреть на нее таким же восхищенным взглядом, каким отец сейчас смотрел на мою маму.

Он пошел с ней под руку — даже не шел, а как бы парил над землей, едва касаясь ее ногами.

Мама, прежде чем выйти из дома, сказала мне:

— А ты займись-ка учебой, и не ленись. — Потом ее взгляд остановился на моих сапожках. — Они, похоже, хорошие. Напомни мне, чтобы я компенсировала то, что ты на них потратила. Считай, что я их тебе подарила, — сказала она.