В ходе данного обследования выяснилось, что у Эрми есть малюсенькая, почти незаметная «трещинка» в миндалевидной железе, наличие которой лишает ее способности испытывать чувство страха. Врачи заявили, что это не могло возникнуть в результате падения с лестницы, а может быть только врожденным. Или же появиться при родах. Это легко выяснить, если Эрми вспомнит, с какого возраста не испытывает страха. Однако она ничего не смогла им ответить, потому что даже понятия не имела, что такое страх. И поскольку она также не имела понятия о том, что такое стыд, то рассказала обо всем, что с ней произошло, чуть ли не всей школе. Мне до недавнего времени не приходило в голову, что стыд — это тоже страх. Страх перед тем, что ты произведешь на людей плохое впечатление, что ты им не понравишься. Имеющаяся у Эрми «трещинка» превратила ее в своего рода дикую кобылицу. Дикую, но зато абсолютно свободную. Я теперь смотрела на нее совершенно другими глазами и радовалась тому, что даже не пыталась быть такой, как она, потому что у меня это все равно не получилось бы.

— Что ты чувствуешь, когда тебе страшно? — как-то раз спросила она меня в перерыве между уроками.

— Понимаешь, если я чего-то боюсь, то это действует на меня парализующе. Это все равно как если бы какая-то рука схватила меня и оттащила назад. Это все равно как если бы в моем желудке вдруг появились и зашевелились черви, как если бы я вдруг так сильно заболела, что у меня уже не было бы сил ни что-то сказать тому, кто мне внушает страх, ни пройти по тому месту, в котором мне страшно.

— Научиться бояться, наверное, очень трудно, — сказала Эрми с широко раскрытыми глазами — глазами бесстрашной героини.

— Научиться бояться невозможно. Ты либо боишься кого-то или чего-то, либо нет.

— Врач сказал, что страх — это форма самозащиты, обеспечивающая возможность выживания. Представляешь, что может случиться со мной, если я не научусь бояться?

— А еще страх похож на ощущения, которые испытываешь, когда очень устала. Когда ты очень устала, то не можешь подняться одним махом, пусть даже тебе и хочется это сделать, не можешь убежать. Однако больше всего страх похож на ощущения, которые возникают, когда ты пьяна. Помнишь, как ты напилась дома у Тони и никак не могла найти дверь? Вот что-то в этом роде. Когда ты боишься, ты не можешь хорошо соображать — точно так же, как и когда ты пьяная.

— В таком случае как же страх может быть формой самозащиты?

— Еще ты потеешь, и сердце начинает биться очень быстро.

— А разве такого не происходит, когда ты влюблена?

— Да, чувствуешь себя примерно так, как будто ты влюблена.

Все мои усилия были напрасными. Сколько бы я ни объясняла, она все равно не могла ничего понять. Ей сделали операцию. Какой, интересно, стала Эрми без этой своей «трещинки»? Я этого так и не узнала, потому что после операции она больше не появилась в нашей школе, а номера ее телефона у меня не было. Может, операция прошла неудачно, может, ее семья просто переехала жить в другой район, а может, Эрми после операции вдруг осознала, какой была прежде, и ей не захотелось больше появляться в школе, в которой она раньше училась и в которой вела себя так безрассудно. Наверное, не очень-то легко чувствовать то, чего ты раньше никогда не чувствовала.

Для меня тоже было новым чувство неведения того, кем я, возможно, была на самом деле, однако если бы мне пришлось рассказывать кому-нибудь об этом своем ощущении, я сказала бы, что оно похоже на страх. Страх перед собственной жизнью.

— Откуда у тебя взялась эта коробочка? — спросила бабушка Лили, показывая на коробочку из папье-маше, которую мне дала Вероника. — Я ее уже сто лет не видела. Ты, по-моему, сделала ее в подарок маме, когда тебе было шесть лет, да?

Почему она все время что-то выискивает в моей комнате? Раньше мне это казалось нормальным, но теперь начинало раздражать. Вероника наверняка не позволила бы своей бабушке рыться в ее вещах.

— Я нашла ее в кладовке, и мне захотелось поставить ее на письменный стол.

— Но было бы правильнее, если бы она находилась в комнате Греты. Ты ведь подарила коробочку ей.

— Бабушка, эта коробка лежала в кладовке, и я сомневаюсь, что маме она очень нужна.

— Кладовку открыть невозможно, мы потеряли от нее ключ. Как ты смогла ее отпереть?

Лили с грозным видом смотрела на меня в ожидании ответа. Возможно, людям хотелось понравиться ей не потому, что она была добродушной, ласковой и любезной, а потому, что они ее боялись.

— Бабушка, — я снова назвала ее «бабушкой», чтобы досадить, — я имею в виду не большую кладовку внизу, а место для чемоданов в моем шкафу. Я кладу туда все, чем не пользуюсь, но что не хочу выбрасывать.

Она сделала полуоборот на кресле и отправилась в свою комнату. Там Лили ждал Петре: он должен был помочь ей принять ванну.

Теперь я уже должна была сообщить руководству фирмы, что мама умерла, что я ее некоторое время подменяла в работе и что мне хотелось бы продолжать заниматься тем же. Эта фирма находилась в индустриальной зоне на юго-востоке Мадрида, и добираться туда мне пришлось довольно долго. Фирма располагалась в здании из стали и стекла. Когда я подошла, перед ним как раз сгружали с грузовика коробки. На верхних этажах здания находились офисные помещения. Девушка примерно моего возраста сказала, что очень сожалеет по поводу кончины моей мамы, потому что она была очень милой женщиной и понимала толк в торговле, и что будет лучше, если я поговорю с женщиной, которая является менеджером проекта. Я до этого момента не слышала, чтобы о моей маме говорили как об умершей какие-то чужие люди. И я впервые произносила, обращаясь к чужим людям, слова «мама умерла».

Менеджер проекта пригласила меня к себе в кабинет. Она была одета в белый халат, а волосы ее были заплетены в косу, похожую на веревку. Она не знала, как ей себя вести со мной. Я ведь сейчас не была абсолютно нормальным человеком, потому что понесла тяжелую утрату, и эта женщина смотрела на меня широко открытыми глазами, пытаясь понять, что чувствует человек, переживший подобную трагедию.

— А эта работа не помешает твоей учебе? Бетти говорила, что ты очень умная и что она хочет, чтобы у тебя была собственная клиника. Она говорила, что все, что она зарабатывает здесь, откладывает для этого. Не знаю, как бы она отнеслась к твоему намерению.

Я могла бы рассказать этой женщине, что еще даже не поступила в университет, однако это означало бы отказаться от того образа, в котором мама видела меня и в котором описывала меня другим.

— Я вполне смогу совмещать работу с учебой. Нам нужны деньги.

— Ну хорошо, ты будешь работать на тех же условиях, что и Бетти. Нам ее очень не хватает, — сказала менеджер проекта, уставившись куда-то в пустоту и как будто что-то вспоминая. — Она была очень сильной. Она даже не соглашалась, чтобы ей помогали разгружать коробки. Она продавала то, что ей хотелось продавать. Ты очень на нее похожа, хотя, по-моему, ты выше ростом. А твой брат больше похож на вашего отца, да? Мы долго смеялись, когда Бетти рассказала, как он исчез, а потом выяснилось, что он прятался в сарае.

Я сказала, что возьму большую коробку различных косметических средств. Менеджер проекта не знала, что у меня еще нет водительских прав и что мне придется тащить коробку через всю индустриальную зону, а потом ехать с ней на автобусе и в метро. Я подумала, что в будущем буду просить отца, чтобы он подвозил меня, но пока что как-нибудь доберусь сама.

Я едва смогла обхватить коробку руками, и весила она немало. Я перекинула сумку через плечо так, чтобы она была у меня за спиной, на пояснице. Солнце палило безжалостно, и мне казалось, что оно пронизывает лучами мой череп. Я шла и думала о том, как странно, что эти люди знают так много о нашей семье, тогда как мы с отцом и Анхелем даже не догадывались об их существовании. Мама никогда не рассказывала нам ни о менеджере проекта, ни о той, второй девушке, ни о том, как выглядят помещения фирмы. Для моей мамы все это не имело значения. А что для нее имело значение? Конечно же, мы — в этом я была уверена — и, разумеется, Лаура. Мне было жаль, что я не начала искать ее задолго до смерти мамы. Мне было жаль, что я послушала доктора Монтальво, Анну, своего отца. Мне было жаль, что я позволяла убеждать себя в том, что мама не права, что она находится в плену своих фантазий. А еще меня потрясло то, что накопленный ею миллион песет предназначался для моей будущей клиники.