В шесть часов вечера в магазин зашли какие-то японские предприниматели, которые принялись покупать сумки «Прадо» в таких количествах, как будто это были леденцы. Все внимание Лили отвлеклось на них. Здоровяк ушел в направлении станции метро, а Ларри в этот день еще не появлялся. Это был самый подходящий момент для того, чтобы попытаться проникнуть в квартиру.

Консьерж меня узнал. Я жестом показала ему, что хочу подняться по лестнице, и он кивнул. Считалось уже само собой разумеющимся, что я иду к стоматологу. Я надавила кнопку звонка возле двери квартиры, в которой жила Лаура, и меня охватило такое же волнение, какое я испытывала на экзаменах конкурсного отбора в выпускном классе школы. Я услышала лай и застыла от удивления. Это был визгливый лай, резавший уши. Он доносился через щель под дверью, и мне даже показалось, что какая-то собака дышит через эту щель на мои сапожки. Придя в себя, я поднялась по лестнице на следующую лестничную площадку. Я совсем забыла, что сапожки из кожи питона при ходьбе громко топают, потому что у них очень хорошая кожаная подошва, изготовленная вручную. Сама не знаю почему, но я, с тех пор как купила эти сапоги, снимала их лишь тогда, когда приходила домой. Возможно, потому, что они придавали мне сил и связывали меня с Лаурой и с ее жизнью.

Дверь открылась, на порог выскочила малюсенькая собачонка с бантом на шее. Она, повернув мордочку вверх, туда, где находилась я, зарычала так громко, как только позволяли ее маленькие голосовые связки. Ее подняла своими холеными — как у какой-нибудь принцессы — руками появившаяся из квартиры девушка. Девушка эта поднесла собачонку к лицу и позволила ей лизнуть маленьким розовым язычком свои губы.

— Что с тобой случилось, крошка? — сказала девушка, окидывая взглядом лестничную клетку. — Разве ты не видишь, что кто-то ошибся дверью?

Лицо этой девушки показалось мне знакомым. Ей, по-видимому, было столько же лет, сколько Лауре, однако она, как и сама Лаура, выглядела моей ровесницей. У нее были красивые каштановые волосы с удивительным отливом, которые тоже показались мне знакомыми. Брюки сидели на ней идеально — ни морщинки, ни складочки. Фигура у нее была изящная и стройная, а манера держать себя — горделивая. Она слегка наклонилась вперед и приласкала свою собачонку. Я села на нижнюю ступеньку следующего пролета лестницы, подумав, что, если вдруг кто-нибудь из соседей выйдет из квартиры и спросит, что я здесь делаю, я отвечу, что жду лифт. А пока мне нужно было сконцентрировать внимание на девушке, которую я только что видела. Я потерла лоб, словно пытаясь прогнать перед своим мысленным взором сохранившиеся у меня в памяти человеческие образы. Я ломала себе голову над тем, где же видела эту девушку. В моей жизни частенько бывало так, что я напрочь забывала о многих происходивших со мной событиях и о людях, с которыми когда-то встречалась. Невозможно вспомнить то, о чем ты напрочь забыл. Нельзя заставить мозг делать то, чего он делать не хочет. Но я все-таки вспомнила: девушка, которую я только что видела, была актрисой, снимавшейся в телевизионном сериале. Я также видела ее в телерекламе какого-то шампуня. Ее шевелюру в форме прямоугольника, ниспадающую на спину, было трудно с чем-то спутать. Почему я ее сейчас не сразу узнала, так это потому, что я всегда думала, будто глаза у нее зеленые, а они оказались карими. Она, наверное, была подругой Лауры или же Греты. Мне вспомнилось, что я вроде бы уже когда-то видела, как она заходит в этот подъезд, но тогда я не проявила к этому интерес, потому что никак не увязала ее приход сюда с Лаурой.

Я уже собиралась спуститься вниз по лестнице, когда вдруг снова послышался визгливый лай собачонки и раздался стук каблучков. Дверь открылась, и появилась актриса. В туфлях на высоких каблуках она стала выше сантиметров на десять. Собачонку она несла в руках. Та навострила уши и уставилась своими блестящими глазами-бусинками в ту сторону, где находилась я. Ее хозяйка вызвала лифт, но потом передумала и осторожно пошла вниз по лестнице, стараясь не подвернуть ногу. Известность вынуждала ее постоянно быть начеку и все время следить за тем, как она выглядит и что делает, поскольку ее в любой момент могли узнать и распустить о ней какие-нибудь слухи.

Вот теперь, похоже, мне можно еще раз позвонить в дверь.

Мне открыла Грета, на лице которой было такое выражение, словно ей уже все осточертело. Я быстренько расплылась в широкой улыбке.

— Привет, — сказала я. — Вы меня помните? Я на днях делала вам массаж…

— Привет, — сказала в ответ Грета. — Мне сейчас не до тебя.

— Я только на минуточку. Я проходила мимо и подумала, что вы наверняка захотите попробовать алмазный крем.

Грета повернула голову и посмотрела вглубь квартиры. Оттуда слышался плач, заглушенный несколькими дверьми. Возможно, это плакала Лаура, и, возможно, она была не в своей комнате, поскольку та находилась сразу за гостиной — вторая дверь направо.

— Если ты придешь через четверть часа, мы, наверное, сможем…

Я не собиралась позволить себя прогнать.

— Дело в том, что мне нужно посетить еще несколько человек…

Плач утих, и наступила тишина — гораздо более оглушительная, чем любой крик. Грета не знала, что делать. Я стояла и улыбалась.

В этот момент зазвонил телефон, и Грета, оставив входную дверь открытой, пошла отвечать на звонок.

— Доктор Монтальво, надо подумать, что можно будет сделать… Вряд ли кто-то ее выдержит… Да, если она проведет несколько дней вне дома, это пойдет ей на пользу.

Грета вернулась к двери, явно намереваясь закрыть ее перед моим носом.

— Сейчас не получится, дорогая.

«Дорогая». Какое старомодное слово. Интересно, а она называет Ларри «дорогой»?

Хотя у меня было очень сильное ощущение, что Лаура пытается расслышать все, о чем мы сейчас говорим, мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться восвояси. Отправиться восвояси или же врезать кулаком этой старой женщине так, чтобы она рухнула на пол, и попытаться найти в квартире Лауру. Впрочем, второй вариант был уж слишком хлопотным и нецелесообразным, потому что я не знала, способна ли Лаура уйти отсюда вместе со мной. Кроме того, нас увидит консьерж, и прежде, чем мы успеем остановить такси, нас уже догонят.

Тогда Лауру упрячут куда-нибудь подальше — в такое место, вытащить из которого ее будет уже по-настоящему трудно. Мне вспомнилось, какой я видела Лауру несколько дней назад: в пижаме и в незастегнутом халате, с распущенными волосами, медлительную, блуждающую среди темной мебели в домашних тапочках.

Пути назад для меня уже не было. Я была виновата в том, что Лаура оказалась в такой ситуации, и теперь мне стало понятно, что именно этого и хотела избежать мама, потому не стала врываться в этот дом и предъявлять на Лауру свои права. О чем она не догадывалась — так это о том, что Анна ее предает. Ее борьба была еще более слепой, чем моя.

Мне показалось, что я услышала голос Вероники. На днях, когда я, выйдя из голубой комнаты и отправившись в туалет мимо «владений» мамы, увидела Веронику, она показалась мне призраком — таким, какие являются сумасшедшим, — и я, испугавшись, закрылась в своей комнате, потому что там чувствовала себя в безопасности. Я казалась себе птицей — я то летала, то отдыхала, то летала, то отдыхала. И вот сейчас мне снова почудился ее голос. Точнее, не почудился — я его и в самом деле услышала. Вероника разговаривала возле входной двери с моей мамой. Я перестала плакать. Голос Вероники звучал так, как будто она хотела сказать мне: «Не мучайся так сильно. Будь сильной и помоги себе сама, я не могу делать больше того, что делаю». Я поднялась с постели и прижалась ухом к двери. Это был не сон. Я подумала, что смогу еще больше убедиться в этом, если усну и затем проснусь, поэтому легла в постель. Теперь мне уже не хотелось больше плакать, что-то придавало мне сил — возможно, голос Вероники.