— Который час?

— Полдень. Хочешь воды?

Я отрицательно покачала головой. Лили меня в чем-то, похоже, заподозрила. У нее на коленях лежали очень длинные вязальные спицы и клубок белой шерсти.

— Я вяжу тебе свитер, — сказала она.

— Не знаю, выживу ли я и смогу ли его носить, — ответила я, произнося слова едва ли не по слогам.

— Не болтай глупостей. Ты вернешься как новенькая, и свитер у меня будет уже готов.

Я не знала, что Лили умеет вязать. У нее никогда не было времени проявить себя в качестве домашней хозяйки, поскольку она должна была обеспечивать средствами к существованию нас троих — свою дочь, меня и себя, — и это далеко не всегда ей легко удавалось: был период, когда продажи упали до нуля, и Лили пришлось снизить цены на пятьдесят процентов, теряя в результате этого много денег, пока ей наконец не пришло в голову прорекламировать свой магазин в различных туристических справочниках, и тогда ситуация резко изменилась. А еще как-то раз мама исчезла на четыре месяца, и Лили пришлось одной возиться со мной. Мне тогда было восемь лет, и я увидела, как Лили плачет и спрашивает себя, что она сделала такого плохого, за что ей досталась такая непутевая и неблагодарная дочь. Я сразу же начала стараться вести себя так, чтобы не доставлять бабушке еще больше хлопот и чтобы, так сказать, компенсировать ей разочарование, которое вызывала у нее дочь. Мама появилась через четыре месяца с таким видом, как будто ничего не произошло, привезя с собой несколько нарисованных ею картин и вшей, которые тут же перекочевали и на нас. Она сказала, что мы даже представить себе не можем, как замечательно в Таиланде, что ей хотелось бы там родиться и что она осталась бы там навсегда, если бы у нее не было нас. Еще она сказала, что снова поедет туда, как только сможет. Лили повесила картины на стены и не стала маму ни в чем упрекать — как будто и в самом деле ничего не произошло. «Когда ты станешь взрослой, тебе придется о ней заботиться, — сказала мне Лили. — Она — это какой-то кошмар, но при этом — моя единственная дочь, и ради нее я способна на что угодно. На что угодно».

Но теперь все это осталось где-то там, в прошлом, и не имело никакого отношения к настоящему.

Лили взяла спицы, нацепила очки и начала вязать.

— Как тогда, когда ты была маленькой. Помнишь? Ты делала домашние задания, а я вязала свитера и шарфы.

Я посмотрела на бабушку широко открытыми от удивления глазами: я никогда не видела, чтобы она вязала свитера и шарфы. Более того, я даже не знала, что у нее есть вязальные спицы. Она сейчас хотела, чтобы мы вспомнили то, чего в действительности никогда не происходило. В моем детстве Лили забирала меня из школы и везла в свой магазин. В подсобном помещении магазина меня ждал бутерброд, завернутый в бумагу. Я делала домашние задания, сидя там и жуя этот бутерброд. Из-за двери слышались голоса покупателей, периодически заглушаемые певучим голосом Лили. В подсобном помещении пахло кожей и картоном, и я иногда, вместо того чтобы заниматься, разглядывала золотистые застежки сумок и украшения на праздничных туфлях. Когда приходило время, Лили или мама — если та не была в отъезде — отвозили меня на машине на занятия по балету, которые по распоряжению мадам Николетты проходили каждый день до девяти часов вечера. Мадам Николетта говорила, что у меня как у балерины большое будущее и что она помогает Лили воплощать в жизнь ее мечту о том, чтобы стать бабушкой одной из лучших балерин Национального балета Испании.

Когда бы я ни видела мадам Николетту, на ее голове всегда были темные вуали и шелковые платки, а потому ее волосы и лицо были почти не видны. Она всегда отражалась в огромных зеркалах танцевального зала так, как будто летела, как будто поднималась аж до самого потолка. В глубине души я осознавала, что я не просто не блестящая, а вообще довольно посредственная балерина, и когда я начала раз за разом проваливаться на конкурсных отборах, то спросила у нее, почему она не была честна с моей бабушкой и со мной. Мадам Николетта обняла меня и сказала: «Так было намного лучше для тебя, поверь мне». Впоследствии она ушла на пенсию, и я заняла ее место в хореографическом училище. Теперь мне кажется, я понимаю, что она хотела этим сказать. Лили относилась ко мне лучше в течение того долгого периода, пока верила, что я стану знаменитой и что благодаря этому она, в свою очередь, станет бабушкой суперзвезды балета. Когда же эта ее мечта закончилась ничем, я была уже достаточно взрослой для того, чтобы защитить себя.

Вообще-то Лили никогда не относилась ко мне плохо, так что мадам Николетта преувеличивала, однако она, должно быть, видела в моей бабушке и во мне что-то такое, чего я не замечала.

— Когда мы поедем?

— Когда у доктора появится свободное время, он придет и осмотрит тебя, и если он решит, что ты в подходящем состоянии, мы поедем. Хоть в полдень, хоть в полночь. Это не важно, багаж уже собран. Вот увидишь, ты прекрасно проведешь там время.

Я поудобнее положила голову на подушку, закрыла глаза и стала думать, от кого мне будет легче улизнуть. В пять часов бабушку возле меня заменит мама. Мама — более проворная, и прошмыгнуть беспрепятственно к входной двери мне будет труднее. Кроме того, она может прийти вместе с Ларри, и тогда их будет двое против меня одной. Лили потребуется несколько секунд на то, чтобы подняться со своего инвалидного кресла, а ее возраст и вес лишали ее возможности бегать. Кроме того, мне не стоило тянуть время и тем самым давать возможность явиться сюда врачу, потому что тогда я уже ничего не смогу сделать. Главная проблема сейчас заключалась, получается, в Петре, и хотя снаружи не доносилось абсолютно никаких звуков, мне следовало убедиться, что его у нас в квартире нет.

— Петре мог бы помочь мне принять душ, прежде чем мы поедем, — сказала я.

— Петре здесь нет. Тебе поможет Грета.

Я могла бы сейчас соскочить с постели, схватить кроссовки, стоявшие под кроватью, и свернутый вдвое свитер, который лежал на средней полке шкафа. Или же могла бы подняться, зевая, надеть свитер, взять кроссовки и, мурлыкая что-нибудь себе под нос, выйти из комнаты. Пройдет несколько минут, прежде чем Лили поймет, что я удрала, и начнет действовать. Я изнывала от желания вскочить и броситься наутек. Прежде чем она успеет что-то крикнуть консьержу, я буду уже на улице. Я надену кроссовки на лестнице. Возможно, у меня не будет времени прихватить с собой монетки, лежащие в пепельнице на столе в гостиной, но ситуация складывалась так, что это было не настолько уж и важно. Хватит ли у меня смелости? Действительно ли я сейчас вскочу с постели и брошусь бежать? Инвалидное кресло Лили стояло вплотную к моей кровати, и даже если Лили резко с него поднимется, ей придется его разворачивать, а это даст мне время, необходимое для того, чтобы добежать до двери. Однако лучше всего было бы поначалу действовать так, чтобы это не вызвало у нее тревоги.

Я придвинулась к краю кровати и медленно — как бы с большим трудом — стащила с себя одеяло. Я приняла решение: сейчас или никогда. Лили уставилась на меня. Я спустила ноги на пол и — делая вид, что это требует от меня неимоверных усилий, — выпрямилась и села на край кровати, а затем ногой подтащила к себе по полу кроссовки: я изменила свой план и решила обуться прямо сейчас. Я наклонилась, спокойно вытащила носки и надела кроссовки. Лили, находясь по другую сторону кровати, не могла видеть, что я их надеваю.

— Можно узнать, что ты делаешь? — спросила Лили, наверняка примеряясь, как ей будет удобнее встать.

Я повернула к бабушке голову, и мне захотелось заплакать. Ну почему я так ее боюсь?

— Ничего. Я хочу немного посидеть.

Услышав, что спицы снова стали постукивать друг о друга, я резко вскочила и выхватила из шкафа свитер. Лили вскрикнула, вытянула руку со спицей в мою сторону и, как я и предвидела, попыталась встать.

Я не стала тратить время на то, чтобы забрать монетки из пепельницы. Распахнув входную дверь, я выскочила из квартиры, закрыла дверь за собой и побежала вниз по лестнице, надевая через голову свитер. Носки остались лежать на полу в комнате. Мимо консьержа я прошла обычным шагом. Он бросил на меня удивленный взгляд, а когда я уже миновала его, окликнул: ему наверняка захотелось спросить, как я себя чувствую. Я, обернувшись, помахала ему как бы на прощание рукой и пошла быстрее. Выйдя на улицу, я вообще побежала, однако сил бежать быстро у меня не было. Я бежала по улице Гойи так, будто совершала легкую пробежку. Я очень быстро вспотела, и у меня возникло опасение, что я могу упасть в обморок: я ведь принимала много таблеток, а затем вдруг прекратила это делать… Нет, мне не следовало думать об этом! Меня толкала в спину какая-то рука, а вуали мадам Николетты делали меня легкой, как перышко. Чем дальше я убегу, тем лучше. Если бы я только знала, где живет Вероника! Я так и не удосужилась разузнать о ее жизни поподробнее… Мне хотелось пить. А если поискать ее отца? Вероника говорила мне, что его зовут Даниэль и что он чаще всего ждет пассажиров на стоянке такси на площади Колумба. Я посмотрела назад. Я была уверена, что Лили и Грета уже сели в «мерседес» и что им будет совсем не трудно меня догнать. Они могли сказать какому-нибудь полицейскому, что я прохожу курс лечения у психиатра и что я удрала. У меня не было с собой никакого документа, удостоверяющего личность, и полицейскому будет достаточно лишь взглянуть на меня, чтобы усомниться в моем психическом здоровье и поверить тому, что ему наболтает Лили.