— Я пока еще чувствую себя не очень хорошо, — сказала я, глядя на Лили и стараясь двигать мышцами рта как можно меньше.

— Именно поэтому тебе необходимо побыть некоторое время там, где много свежего воздуха и солнца.

Я опустилась — почти рухнула — на стул.

— Я едва могу ходить.

— Мы вместе с доктором Монтальво тебе поможем, — сказала мама, беря наобум предметы одежды, из которых вряд ли можно было бы подобрать какую-либо приемлемую комбинацию. Но и на это мне теперь было наплевать. Я не хотела, чтобы меня куда-нибудь увезли.

— Когда мы поедем? — спросила я.

— Тогда, когда скажет доктор, — ответила мама, бросая кипу одежды на кровать. — Мы поедем в очень приятное место. Устроим себе отпуск.

— Боже мой, Грета! — зычным голосом заявила Лили. — Нет никакой необходимости брать с собой все барахло, которое имеется у нас дома!

Я поднялась со стула и легла на кровать, столкнув часть одежды на пол. Я старательно делала вид, что все еще пребываю в полусонном состоянии.

— Думаю, нужно проветрить комнату, — сказала Лили. — Ложись вздремнуть на диван, а после мы перенесем тебя сюда.

Мама не очень обрадовалась этим словам. Она тут же сказала, что я, когда сплю, вешу целую тонну, а проветрить вполне можно и потом, когда комната будет пустой.

Я слушала их разговор, лежа лицом — а главное, ртом — вниз и с закрытыми глазами. Самое важное, о чем я в этот момент думала, так это как бы мне побыстрее вытащить изо рта то, что осталось от таблетки.

— Задерни штору, — потребовала Лили.

— В этом нет никакого смысла, — сказала мама. — Когда она спит, ей все равно, темно в комнате или светло.

Я вздохнула и в самом деле едва не заснула в течение тех нескольких минут, которые потребовались маме и Лили, чтобы собрать одежду и кое-какую обувь и выйти. Я не открыла глаза даже после того, как услышала, как хлопнула дверь, потому что почувствовала, что Лили все еще в комнате — я почувствовала это благодаря той энергии, которая исходила от нее и которая притягивала к ней людей так, словно внутри ее тела находился мощный магнит. Кроме того, я не услышала, чтобы заскрипели колеса инвалидного кресла. Правда, расстояние от того места, где только что находилась Лили, до двери комнаты было очень маленьким, но, тем не менее, вполне достаточным для того, чтобы инвалидное кресло успело издать какие-то звуки. Я перевернулась на левый бок, тем самым оказавшись к двери спиной, и пролежала так минут пять. Чувствуя, что от биения моего сердца кровать едва ли не ходит ходуном, я старалась дышать как можно глубже. Наконец я услышала скрип колес и затем звуки открываемой и закрываемой двери, после чего перестала ощущать исходившую от Лили энергию. Я — как бы во сне — перевернулась на другой бок и приоткрыла глаза. В комнате никого не было. Я засунула палец в рот, вытащила таблетку, размазала ее по матрасу и очистила рот так, как могла: сплюнула слюну с растворившейся в ней частью таблетки на ладонь и тоже размазала ее по матрасу, полагая, что уж на него-то они обратят внимание в последнюю очередь. Затем я набрала в рот немного воды, прополоскала его и сплюнула эту воду на матрас — так, чтобы она впиталась в него. Хотя меня все еще клонило ко сну, я чувствовала себя все более и более бодрой. Вспомнив о том, что мама наполовину опустошила мой платяной шкаф, я стала думать, что смогла бы надеть, если бы надумала бежать. Мама не закрыла дверцы шкафа, и я увидела там очень длинные штаны из черного крепа, которые мне приходилось надевать с туфлями на высоких каблуках, чтобы не чиркать нижним краем штанин по земле. Такие туфли в данной ситуации явно не подходили. К счастью, мама не заметила кроссовки, в которых я ходила давать уроки балета. Я беззвучно поднялась и спрятала кроссовки под кровать. Погода в этот день стояла прекрасная, небо было ярко-голубым, но кое-где — из-за промышленных выбросов — слегка серым. Окна домов напротив казались огромными бриллиантами. Я нашла среди вещей рубашку и свитер и принялась лихорадочно искать какие-нибудь джинсы: не могла же я пускаться в бегство в длиннющих штанах, в которых то и дело спотыкалась бы и падала! Еще мне было необходимо взять с собой что-то вроде пальто, куртки с капюшоном или длинный жакет — примерно такой, как у моряков. Ничего этого в шкафу не было. Я поменяла трусы, достав свежие из ящика и засунув использованные в угол верхней полки шкафа. Еще я достала из ящика толстые носки и запихнула их в кроссовки. Хотя то, что я сейчас делала, могло показаться нелепыми поступками сумасбродки, я не чувствовала себя ни сумасшедшей, ни даже просто чудачкой. Глядя на небо, я испытывала такую же радость, как и раньше, и мне очень хотелось вернуться к нормальной жизни. Я не казалась себе странной — странными мне казались мои бабушка и мама. Они были одновременно и такими же, как раньше, и совсем другими. Мне, похоже, все же придется удрать отсюда прямо в пижамных штанах. Если я надену свитер, они не будут очень сильно бросаться в глаза. Они были сшиты из фланели, мне их подарила Лили. Мне, кстати, понадобятся деньги. В пепельнице, которая стояла в гостиной и которой пользовалась Анна, когда приходила к нам, лежала целая куча монет. Анна, зайдя в гостиную, сразу же сдвигала эти монеты в сторону и клала на край пепельницы дымящуюся сигарету.

Но куда я пойду? Я ведь даже не знаю, где искать Веронику. Я могла бы позвонить какой-нибудь из своих подруг и спрятаться у нее дома, но в этом случае я могла навлечь на нее неприятности. Еще я могла бы пойти в хореографическое училище, но там хорошо знали и очень уважали Лили, а значит, она легко сможет убедить тамошнюю администрацию, что у меня не все в порядке с головой. Лили явно доминировала во всех отношениях надо мной. Мне не следует обращаться ни к кому, кто знаком с Лили. Я решила, что придумаю что-нибудь уже после того, как выберусь отсюда. Мне следовало торопиться, потому что как только врач придет и осмотрит мои зрачки при помощи своего маленького фонарика, то сразу поймет, что я не принимала сегодня выписанного мне лекарства.

Я еще раз осмотрела приготовленные вещи и легла в постель с приподнятым настроением, потому что теперь у меня была одежда, в которой я могла выйти из дому. Осталось только придумать, как это сделать. «Когда комната будет пустой…» — сказала мама. Сейчас здесь находилось все, что было моим: мои предметы одежды, книги, письменный стол. Все мое имущество умещалось на территории в пятнадцать квадратных метров. Если я сбегу, мне не достанется в наследство обувной магазин, и вся та работа, которую я в нем выполняла, окажется напрасной. Реалии были таковы, что работала я в магазине много и что бабушка мне за это почти ничего не платила на том основании, что магазин якобы принадлежит и мне. Теперь же я осознала, что на самом деле мне ничего не принадлежит и что, если я сбегу, мне придется начинать все с нуля. Письменный стол я купила сама, он был очень красивым, из резного дерева, и мне было жаль, что я уже больше не увижу его и не сяду за него, чтобы составлять отчеты о деятельности магазина или чтобы систематизировать данные о своих ученицах и составлять план занятий. Иногда, если я сидела за письменным столом очень долго, в течение нескольких часов, бабушка приносила мне стакан молока и, усевшись рядом, наблюдала, чем я занимаюсь. Зачастую она придвигала стул с обивкой из розового бархата, на котором сидела, к столу и начинала давать мне советы. Или же просто смотрела на меня и говорила: «Какие у тебя красивые пальцы!» А я теперь замышляла удрать от нее. Раньше мне даже в голову бы не пришло, что такое возможно.

Я услышала, как Лили подъезжает в инвалидном кресле к двери комнаты. Мне тут же подумалось, что вообще по квартире она наверняка ходит, как все здоровые люди. Это ее инвалидное кресло начинало действовать мне на нервы. Стрелки часов показывали половину первого. Я снова притворилась, что сплю, а когда Лили подъехала к моей кровати, сделала вид, что просыпаюсь. Я специально не стала откидывать волосы с лица: мне не хотелось, чтобы она могла всмотреться в мои глаза.