Вскоре после своего обращения граф Бобринский посетил Льва Толстого в Ясной Поляне, и говорят, что они провели восемь часов (до 6 ч. утра), беседуя об откровении Бога во Христе[224]. В марте 1876 г. Толстой выразил своей тете восхищение Бобринским. Его тетя, А. А. Толстая, фрейлина императрицы, так передала его слова:

«И никто, никогда лучше мне не говорил о вере, чем Бобринский. Он неопровержим, потому что ничего не доказывает, а говорит, что он только верит, и чувствуешь, что он счастливее тех, которые не имеют его веры, и чувствуешь, главное, что этого счастья его веры нельзя приобрести усилием мысли, а надо получить его чудом»[225].

Еще раз мы видим, что вера более сверхъестественна, чем научна, как и в случае Пашкова.

Благодаря исключительному образованию и способности проповедовать, его прозвали «Спердженом России», имея в виду выдающегося британского евангелиста того же времени. Бобринский говорил живо и с большой свободой, производя впечатление не только на аристократов, таких как граф Толстой, но также и на низшие классы. Когда он проезжал через Москву, направляясь в свое поместье на юге, его отель осаждали толпы крестьян, умолявших его проповедовать им. Он не отказывался. По словам канадского ученого Эдмунда Хейера, его поместья стали не только центрами распространения Благой Вести, но и центрами социальной и агрономической реформы[226].

Бобринский не ограничивал свое влияние только Россией. В сентябре 1880 г. Пашков писал Делякову: «Брат наш Бобринский занят делом Господним в Швейцарии, где в скором времени собираться будут опять многие к нему в дом к слушанию Слова, как и прошедшей зимой». Он привлекал внимание властей, и Победоносцев отметил в своей «Всеподданнейшей записке обер‑прокурора Святейшего Синода, представленной Государю Императору в Мае 1880 года», что Бобринский вернулся домой проповедовать «в том же духе у себя в Тульской губернии», после того как он провел год в Лозанне, в Швейцарии. В 1883 г. Бобринский снова провел лето за границей, как и семьи Корфа и Ливен, и весной 1886 г., через два года после высылки Корфа и Пашкова из империи, произошло радостное соединение с графом Бобринским в Париже[227].

Слово распространяется

В загородных поместьях проповедовали не только Пашков и Бобринский. У других высокопоставленных пашковцев тоже были свои поместья, и хотя эти люди были менее известны, чем Пашков или Бобринский, православные меньше их боялись и меньше им противились, поэтому библейские чтения и молитвенные собрания проходили во многих местах. Стед сообщал о благочестивой светской даме, которая читала Библию своим крестьянам в Новгородской губернии, недалеко от Петербурга, и, как говорили, это производило огромное впечатление на некоторых присутствующих[228]. Некий Орехов проводил собрания в Вышнем Волочке и в деревне Ладьино Старицкого уезда Тверской губернии. Княгиня Вера Гагарина, одна из самых верных последовательниц в С.‑Петербурге, проповедовала в своем Тульском поместье, а Елизавета Ивановна Черткова, жена генерал‑адъютанта г. И. Черткова, распространяла Благую Весть в Воронежской губернии. Есть сведения, что пашковцы появились в Варшаве и в различных уездах Ярославской и Оленецкой губерний[229].

Однако не только великосветская проповедь способствовала географическому распространению движения в Русской империи. Пастор Герман Дальтон сообщал о своей встрече со смиренными извозчиками, способными цитировать наизусть тексты из Божьего Слова, на которые читались проповеди в доме Пашкова. Проводя лето в родных деревнях, извозчики вскоре распространили новое учение в своих местах. Есть сведения, что в глубине Финляндии один крестьянин рассказал Дальтону, сколько доброго произвели собрания у Пашкова в его родной стране, бывшей в то время частью русской империи. Он объяснил, что финские работники, трудившиеся в С.‑Петербурге, посещали собрания у Пашкова и несли новое учение в свои деревни. Эта тенденция извозчиков и работников – распространять Слово – очень беспокоила Победоносцева, потому что не было редкостью встретить крестьянина или рабочего, запомнившего большие части Писания[230].

Возможно, самым документально известным из этих рабочих миссионеров был Никанор Трофимович Орехов, крестьянин деревни Ладьино Тверской губернии, который работал в С.‑Петербурге в Балтийских доках до декабря 1883 г. и вернулся домой пашковцем. После короткого пребывания в своей деревне Орехов снова уехал в С.‑Петербург, вернувшись домой в декабре 1884 г. еще более укрепившимся в вере, которой он начал делиться с соседями. Несколько человек из его деревни тоже приняли учение Пашкова, когда были в С.‑Петербурге[231]. Благодаря свидетельству этих семерых, семнадцать православных прихожан стали пашковцами, привлекшими внимание местных властей. Обвинив Орехова в переманивании людей из православной церкви, они запретили ему покидать деревню, пока дело не будет рассмотрено в суде. В 1887 г. он все еще ожидал суда[232]. Подобные обвинения были выдвинуты против многочисленных пашковцев – крестьян и других сектантов во время усилившихся гонений.

Однако все эти запреты и гонения мало что могли сделать против распространения пашковского учения. «Птенцы сектантства, – было сказано уже в 1880 г., – из своего гнезда, свитого среди аристократии, вылетели и “в народ”, чтобы распространять и среди него свою ересь»[233]. В 1886 г. Новгородский суд приговорил двух людей к тюремному заключению за проповедь «пашковской ереси»[234]. К третьему православному миссионерскому съезду в Казани в 1897 г., собранию православного духовенства, борющегося с сектантством, было объявлено, что пашковщина распространилась в целом ряду губерний: Москва, Нижний Новгород, Тамбов, Тверь, Тула, Таврия и другие[235]. В начале 1890‑х гг. были возбуждены официальные процессы против пашковцев в Тверской, Новгородской, Ярославской, Московской и Орловской губерниях[236]. Профессор Дилон сообщал, что движение также распространилось в Польше, Литве, на персидских границах и в Сибири, «везде производя чудеса»[237]. Есть сведения об одном православном священнике, который жаловался в Петербурге, что, хотя он проводил служения в церкви как обычно, посещаемость сократилась до нуля. И когда по его жалобе официальное лицо из Петербурга прибыло для расследования, священник сказал ему, что община, «наверное, проводит собрание в избе одного из крестьян»[238].

Личный труд

Для возвещения Евангелия пашковцы обычно использовали большие и малые публичные собрания, но они были не единственным методом евангелизации. Личный евангелизм тоже часто использовался, одним из примеров этого был рассказ о том, как Пашков пытался обратить свою партнершу по танцам[239]. Княжна Екатерина Голицина, двоюродная сестра Натальи Ливен, которая уверовала через лорда Редстока, подчеркивала, что Редсток слушал , прежде чем говорить людям, ни в коей мере не оказывал ни на кого давления и был очень скромен с душами, доверившимися ему. «Он ведет их с великим рвением к ногам Господа, но когда приводит их, то слуга Господа тут же удаляется, чтобы труд Духа Святого мог совершаться без человеческого вмешательства»[240].

Как уже упоминалось, пашковец граф А. П. Бобринский был любимым гостем графа Льва Толстого, проводя много часов с ним в обсуждении духовных вещей. Доктор Бедекер, лидер пашковцев из Англии, тоже успешно завязывал светские знакомства. Так, он писал: «Вчера я ходил с визитом к великой княгине по ее желанию и имел с ней долгий разговор, в котором она казалась очень заинтересованной… Я смог говорить с ней очень свободно и, по ее просьбе, помолиться с нею». В другом случае, пишет он, «меня прервал визит ______‑ого посла. Он казался очень озабоченным состоянием своей души и религиозным воспитанием своих детей». И еще об одном случае он сообщает: «Великая княгиня прислала настоятельную просьбу, умоляя меня уделить ей время сегодня, с 4 до 5… Еще один‑два человека умоляют меня о том же. Это очень плодоносное поле для спокойного, длительного труда; столько вопрошающих душ, и нет никого, кто ясно показал бы им путь»[241].