Однако не все ученые признают пашковское движение пробуждением. Некоторые рассматривают его как временное социальное явление, менее влиятельное, чем это утверждалось выше. Русский автор Николай Лесков, описывая движение при Редстоке в 1877 г., считал его не более чем группой людей, любящих потолковать о Слове Божьем, о спасении и об оправдании[426], хотя допускал, что в нем есть потенциальная возможность отделения от государственной церкви. Профессор Джераси из университета Вирджинии, который писал о Пашкове научную работу, будучи аспирантом Калифорнийского университета, описывал пашковское движение как «один из путей, в котором группа людей из высшего общества видела смысл во время критических изменений, происходивших в русском обществе»[427]. По словам профессора Эдмунда Хейера из университета Ватерлоо, Канада, который написал самую ясно изложенную работу о пашковском движении, это была «сила, похожая на христианский социализм или толстовство, направленная на изменение России через использование нравственных и религиозных принципов»[428]. По мнению данного автора, Пашкову это не удалось.
Трудно прийти к определенным выводам о роли пашковского движения в обществе, потому что авторы и наблюдатели включали свои симпатии и антипатии, а также предрассудки в свои описания. Хотя это неизбежный момент во всяком письменном жанре, он особенно действует при обсуждении вопросов религиозных и национальных, т. е. спорных и до сего времени в России. В большинстве рассказов свидетелей видно нежелание скрывать свои личные чувства, но даже те из них, которые стремятся к объективности, основываются на противоречивых первоисточниках и односторонних отчетах. При всем многообразии толкований остается фактом, что лорд Редсток проповедовал в России, привлекая влиятельных последователей из среды русской аристократии, а полковник Василий Пашков продолжил дело Редстока после его отъезда. Движение росло, и его члены предприняли целый ряд социальных и евангелизационных усилий. Первоначально православная церковь считала это движение безвредным, но вскоре стала бояться пашковцев и с назначением Победоносцева обер‑прокурором Синода в 1880 г. начала серьезное их преследование. В 1884 г. полковник Пашков и его помощник граф Корф проигнорировали приказы не приглашать верующих на назначенный ими всероссийский съезд и были высланы из России, а их Общество поощрения духовно‑нравственного чтения закрыто. Однако их влияние осталось, и верующие продолжали встречаться; современные русские евангельские христиане‑баптисты указывают на пашковское движение Пробуждения как важную часть своего наследия.
Имел ли Пашков успех?
Если иметь в виду предполагаемую цель Пашкова – «обратить в свою веру все население России»[429], то атеизм коммунистического периода показывает, что интеллигенция в своей попытке обратить Россию в атеизм была, по крайней мере, на первый взгляд, более успешна, чем ранние пашковцы. Некоторые винят в этой неудаче вмешательство Русской православной церкви, утверждая, что если бы Пашков не был выслан, он «преуспел бы» в большей степени, но эти рассуждения чисто гипотетические. Говоря о миссии и евангелизме, мы всегда имеем в виду и оппозицию, что Библия и ранняя церковь рассматривали скорее как правило, чем исключение. Реформаторы XVI века встретили сопротивление Римской католической церкви, а евангельские верующие XXI века имеют дело с оппозицией плюралистического общества. Сам Пашков ясно выражал свое убеждение, что никакая оппозиция не сможет остановить движение Бога, и его переписка указывает, что он не рассматривал свою ссылку как помеху в Божьем плане о его служении.
В то же время влияние Пашкова и его аристократических последователей представляется более широко распространившимся, чем это видят многие ученые. Географически пашковцы и пашковская литература простираются от Мурманска на севере до Тбилиси на юге и от Финляндии на западе до Сахалина на востоке. Хотя пашковское движение в Петербурге достигло своей вершины в конце 1870‑х гг., оно продолжало расти среди народа, и даже в 1910 г. Русская православная церковь все еще активно издавала антипашковскую литературу[430]. Союз евангельских христиан‑баптистов, выросший из трех движений – штундистского, баптистского и пашковского, был в течение многих лет самой крупной протестантской деноминацией в России, единственной, которой было разрешено действовать на национальном уровне при коммунизме. Влияние движения имело международное значение: его участники служили в Китае, Северной Америке, Аравии и по всей Европе[431].
Чему мы можем научиться?
Как и во времена Пашкова, сегодня остаются те же тенденции: либо замалчивать его деятельность как незначительную, либо превозносить. Хотя обе эти тенденции являются крайностями, евангельским верующим есть чему поучиться на опыте Пашкова – как положительном, так и отрицательном. Есть целый ряд областей, в которых пашковцы преуспели и уроки которых являются ценными для общества вообще, и для России в особенности.
Социальное и национальное единство
Братство между разными национальностями и социальными классами было определяющим фактором пашковского движения. Находясь в резком противостоянии социальным нормам того времени, это единство более, чем что‑либо другое, привлекало новопришедших к движению, хотя бы из чистого любопытства. В XIX веке слуги не смешивались с господами, крестьяне – с княжнами, и именно поэтому о пашковских собраниях начались разговоры в городе. Василий Гурьевич Павлов описал это ощутимое братство на съезде 1884 г. как одно из самых светлых воспоминаний в своей жизни, когда «мужик сидел рядом с графом, и знатные дамы служили простым братьям»[432]. Это было нечто большее, чем череда религиозных собраний. В современном служении, как в США, так и в Европе, есть склонность к социологическим наблюдениям, что «подобное притягивает подобное», поэтому, возможно, мы можем научиться чему‑то из опыта пашковцев. Американские члены церкви часто делают своей целью достигнуть только подобных себе, даже меняя место жительства, чтобы усилить однородность окружения. Внутри церквей тоже вполне обычно делить членов церкви по возрасту, интересам, положению в обществе, по семейному положению. Хотя многие находят это деление полезным, чтобы достигнуть определенной группы, пашковцы обнаружили, что те люди, которые не имеют ничего общего между собой, но соединены в любви Христовой, привлекают всех, кто их встречает.
Личная проповедь
Красноречие в пашковской проповеди не играло важной роли, очень немногие пашковцы были способными ораторами, но нечто общее было в проповедях Редстока, Пашкова и их ранних последователей. Пашковцы говорили от сердца и из личного опыта, не подчеркивая ни богословские истины, ни логические аргументы. Их слова находили путь к сердцам слушателей[433]. Сегодня многие проповедники стремятся к объективности и поэтому стараются быть на некотором расстоянии от материала, чтобы библейская проповедь не испытывала влияния личного опыта. Это привело к разделению знания и опыта, веры и жизни: богословски образованные верующие живут иногда в противоречии своему учению. Высокие требования и ожидания скорей отпугивают от церкви, чем привлекают к ней. Пашковская проповедь от сердца, подчеркивающая изменение жизни через Христа, а не богословские тонкости или законнические требования, привлекала людей к движению. Образованные и необразованные одинаково понимали чувства, желания и последствия греха в своих жизнях. Делясь опытом собственной жизни, с ясным убеждением Пашков привлекал людей к своему учению, а не внушал страх и не оказывал давления, которые так часто ассоциируются с организованной религией.
Личный труд
На пашковских собраниях никогда не было призывов покаяться и никто не ожидал немедленного обращения в веру. Вместо этого Редсток и Пашков встречались с людьми по отдельности, чтобы обсудить с ними вопросы спасения и веры. У Редстока все дни были заполнены личными встречами, а Пашков беседовал с людьми индивидуально после собрания, побуждая и других верующих тоже беседовать с новопришедшими о духовных вопросах. Число обращенных никогда не объявлялось на собраниях. Веру понимали как личное странствие, которое пашковцы лишь стремились облегчить, это не был клуб, к которому человек либо принадлежал, либо – нет. Исследование Перри Глянцера утверждает, что до сих пор русские рассматривают обращение не как единовременный акт, а как процесс[434]. Пашков предпочитал беседовать с людьми индивидуально, а не предписывать им совершать определенные шаги к спасению, и это вело к полной и твердой отдаче Господу и к изменению жизни, в противоположность неискренним молитвам, которые иногда произносятся под давлением евангелистов, которые либо обещают благополучие, либо запугивают[435].