9 глава

Достигнув того возраста, когда меня перестали узнавать, я открыла для себя месячные. Я сидела в библиотеке, прикованная к железному стулу, с энциклопедией. Читала о Нептуне и нейронах, когда меня пронзила первая волна боли. Судороги сковали мой живот, будто там бились летучие мыши, обмотанные колючей проводкой. Я молилась, чтобы это, чем бы оно ни было, убило меня. Но боль продолжалась часами, пока охранник ни подошел ко мне, чтобы отвести обратно в камеру. Тогда я обнаружила, что все это время сидела в луже собственной крови. «Это конец», — подумала, надеясь, что истеку кровью до смерти. Я была готова умереть, готова встретиться с Алиссой. Вместо этого, меня отвели в кабинет к медсестре и дали пачку тампонов. Невыносимо больно верить, что ты вот-вот вознесешься на небеса, перед тем, как узнать, что ты остаешься в этом аду. Это был единственный раз, когда я думала о самоубийстве.

До сегодняшнего дня.

— Мэри! Ты что, глухая? Не слышишь, что я тебя зову?

Мисс Штейн нависает над моей кроватью. Она плюется, крича мне прямо в лицо.

— Кажется, ей плохо, — тихо говорит Новенькая.

— Все с ней в порядке. Мэри! Вставай с чертовой кровати. Что ты творишь!

Я поворачиваюсь лицом к стене. Она продолжает орать, стягивая с меня простыни.

— Мэри! Тебе пора в училище. Ты опоздаешь! Живо поднимайся с кровати!

Она трясет меня за руку. Один. Два. Три раза. Я сажусь и смотрю на нее. Ее глаза распахиваются, будто я динозавр, готовый разорвать ее на части. Потому что я действительно готова убить ее, если она хоть раз коснется меня. Она отступает от моей кровати и врезается в Новенькую.

— Ла... ладно, Мэри, — говорит она, пока Новенькая отползает в сторону. — Тебе плохо? Хорошо. Можешь остаться дома, но только сегодня.

Остаюсь в кровати на четыре дня. Я сплю. Каждый раз, просыпаясь, снова заставляю себя погрузиться в сон. Новенькая крадет еду мне с ужина и приносит ее свернутую в салфетки. Я нахожу ее на своей тумбочке посреди ночи. Немного ковыряюсь в ней, но большую часть оставляю мышам.

Когда наступает день терапии, ко мне поднимается мисс Вероника и пытается со мной поговорить. Она щелкает пальцами перед моим лицом, и я игнорирую ее. Она и мисс Штейн выходят в коридор, чтобы обсудить это.

— Я думаю, она могла впасть в серьезную депрессию, — обеспокоенно говорит мисс Вероника. — Что случилось?

— Ничего! Как-то она вернулась домой в таком состоянии и все, — кричит мисс Штейн с явным раздражением. — Пришлось позвонить в дом престарелых и сказать, что она заболела. Они ее искали.

Тед искал меня.

— Возможно, нам придется снова провести оценку, — говорит мисс Вероника.

Они только и делают, что оценивают меня. С самого того дня, как умерла Алисса.

— Вы, эм, думаете, что у нее снова приступ или что-то вроде того, — спрашивает мисс Штейн.

— Я не знаю. Это просто предположение.

Приступ? Как она может говорить такое обо мне? Я не моя мать!

— Ну, в последнее время, она разговаривает сама с собой намного чаще, — говорит мисс Штейн. — А с нами общается намного реже.

Неправда! Я прекратила делать это много лет назад. Правда же?

Я не шевелюсь. Просто лежу как дохлый червяк и слушаю их ложь.

— Вы думаете, возможно, они поторопились с ее освобождением? — спрашивает мисс Штейн, с напускным беспокойством. Но она не переживает обо мне. Врет, пытаясь избавиться от меня всеми доступными для нее средствами.

— Она принимает свои лекарства? — спрашивает мисс Вероника.

— Не думаю. Последний раз, когда я проверяла, они были нетронутыми.

— Это очень странно, — говорит мисс Вероника. — Она столько пишет в своих журналах. Исписала уже четыре блокнота. Я думала, у нас прогресс.

Я отворачиваюсь, и меня снова накрывает пелена сна.

На шестой день мисс Штейн врывается в мою комнату, будто она не собирается больше со мной нянчиться.

— Мэри! Тебе звонит какая-то женщина. Говорит, что она твой адвокат. Говорит, что если ты не подойдешь к телефону, она вызовет полицию. Это что такое? На кой черт тебе вообще сдался адвокат?

Я встаю с кровати, и комната вращается передо мной. Мой живот стал больше, будто вырос за ночь. Я почти падаю на пол. Пахну, как бомж в метро.

— Мэри! Я устала от этого дерьма! По-хорошему рассказывай, что происходит. Зачем тебе адвокат?

Впервые за эти дни я удостаиваю ответом один из ее вопросов. Пожимаю плечами.

Она следует за мной в свой кабинет, где меня дожидается телефонная трубка.

— Да, — говорю я хриплым и осипшим голосом.

— МЭРИ! Слава тебе, Господи. Я думала, что с тобой что-то случилось, — говорит мисс Кора. — Ты в порядке?

— Да.

— Почему у тебя такой голос? С тобой в комнате эта женщина?

Мисс Штейн стоит за моей спиной. У нее смешная одышка от подъема и спуска по лестнице.

— Да.

— Ух, я знала, что она будет занозой в заднице. Я пыталась дозвониться до тебя три дня. Ладно, не говори, просто слушай. Мы готовы подать ходатайство. Просто держу тебя в курсе. Ты можешь заехать ко мне в офис в среду? Я хотела бы обсудить с тобой некоторые детали, прежде чем мы запустим процесс.

— Ладно.

— Мэри, все хорошо? Они плохо с тобой обращаются? Ты можешь рассказать мне. Просто скажи «да» или «нет», и я вытащу тебя оттуда.

Неужели меня так легко можно вытащить из ада? И куда я пойду? У меня нет Теда, нет папы, нет мамы... я могу остаться. Жизнь для меня одинакова, что внутри, что снаружи. Я кидаю взгляд на мисс Штейн, стоящую у двери. Она встревоженная и злая.

— Нет.

Мгновение мисс Кора молчит.

— Хорошо, как скажешь. Но если эта женщина снова встанет на моем пути, она будет до конца жизни мыть полы в обувном магазине.

Вау, я этого не ожидала. Я рада, что внутри нее горит такое пламя. Она победит.

— Встречаемся в среду, да? — спрашивает она.

— Да.

— Хорошо. Тогда, до встречи.

В понедельник я принимаю свой первый душ за неделю, съедаю две тарелки хлопьев и иду на учебу. После уроков я направляюсь в Гринвью. Должно быть, Тед увидел меня в какое-то окно, потому что он бежит через весь холл ко мне навстречу.

— Мэри!

Он резко останавливается, будто врезается в невидимую стену, когда я одариваю его тем же взглядом, что и мисс Штейн. Ответная реакция та же: страх. Я прекрасно этому обучена. Проношусь мимо него, и он следует за мной.

— Мэри, прошу, детка, мы можем поговорить? Мы можем спрятаться где-нибудь и поговорить? Я должен... я могу объяснить. Пожалуйста?

Тед — призрак для меня. Я слышу его голос, но не вижу его. Возможно, он умер. Возможно, он ищет свой путь на тот свет.

— Детка, поговори со мной! Ты же знаешь, что я чертовски волновался, — в отчаянии произносит он. — Ты отключила телефон?

Зайдя на кухню, хватаю пустую тарелку. Я такая голодная, что могла бы съесть все порции, предназначенные для целого этажа, и все равно не наесться.

Я морила голодом Боба՜. Нашего Боба՜.

Тед идет за мной по пятам, пока я нагружаю тарелку картофельным пюре, фасолью и четырьмя кусочками мясного рулета. Несу тарелку в раздевалку и сажусь на скамейку. Он останавливается рядом со мной, нервно почесывая голову.

— Поверить не могу, что ты пошла туда, — говорит он. — Ты знаешь, как там опасно?

Эта еда безвкусна. Я знаю, что так и должно быть, потому что старикам нельзя соленого или жирного, но у меня создается такое впечатление, что я ем воздух.

— Всякие отморозки грабят и насилуют девушек. Таких как ты. Откуда ты вообще узнала, где я был?

У ног Теда лежит старая помятая газета. Я поднимаю ее и просматриваю первую страницу.

— Как малыш? Как Боб? Я смотрю, он подрос...

Тед тянется к моему животу, и я откидываю вилку, приставляя нож к его горлу. Прямо к кадыку. Он отступает.

— Эй, Мэри, успокойся!

Он отходит от меня на пять шагов, подняв вверх руки, будто я направляю на него пистолет. Я возвращаюсь к газете. Первое неизвестное мне слово — негласный. Я достаю карандаш из своего фартука и обвожу его.

В детской тюрьме был лишь один охранник, который любил приходить в мою камеру. Высокий толстый белый мужчина с рыжей бородой. Я никогда не знала его имени. Он заходил, ставил на пол мою еду, дрочил и уходил. Просто лежала, ожидая, пока то, что от него осталось, высохнет на моей коже, прежде чем вытереться простыней. Они еще не скоро разрешат мне принять настоящий душ. В любом случае, это не отличалось от того, что делал Рей, так что я не жаловалась. Заслужила это. Убила ребенка.

Предположительно.

Я думаю о нем в душе, когда чувствую прохладный ветерок. Он продувает сквозь штору, щекочет мои ноги, как те холодные волосатые руки, которые раздевали меня, касались меня, изучали мое новое тело, меняющиеся прямо на его глазах. Весь наш дом продувает насквозь, но не настолько. Я выхожу из душа и вижу, что дверь ванной широко раскрыта. Стою на месте, с меня капает вода, образуя маленькую лужу под моими ногами.

Я никогда не оставляю дверь открытой. Никогда.

Холодный ветер снова пробегает по моей коже. Я трясу ручку, проверяя, не сломалась ли она. Никаких повреждений, но замечаю в ней замочную скважину, на которую никогда не обращала внимания. Должно быть, у кого-то есть ключ от ванны. Но зачем кому-то ее открывать?

Я поднимаю взгляд и вижу Чину. Она сидит в своей комнате на верхней койке своей кровати и пялится на меня. Обнаженную. Она все это время смотрела, как я принимаю душ?

Может, это сон?

Закутываюсь в полотенце и бегу через весь коридор. Новенькой в комнате нет. Ее сторона идеальна, как всегда. Моя же... выглядит так, будто по ней прошелся ураган. Моя кровать покрыта пеленой белоснежных перьев и ватой.

Я поднимаю кусочек этого покрова и подношу к лицу. Пахнет моим гелем для волос. Моя подушка... разорвана на конфетти.

Келли. Должно быть, это она.

В комнату входит Навенькая со своим постиранным бельем. Я прижимаю полотенце ближе к груди, вода с мокрых волос стекает по моим плечам. Она останавливается, смотря на бардак, но ничего не говорит и начинает складывать свою одежду, будто ничего не произошло.