— Кот Рибы снова нассал в мою корзину для стирки. Я дважды постирала одежду, но все равно не могу избавиться от этого запаха.

Она совсем тупая? Как она может игнорировать такое? Что с ней? Я так зла и напугана, что даже не знаю, что сказать.

— Я снова пыталась позвонить папе, — говорит она, надевая пижаму. — Но никто не ответил.

Или, возможно, она стала безразличной к подобным вещам. Возможно, этот дом окончательно вытравил из нее все то добро, и теперь ее ничто не волнует.

Я сушу волосы, переодеваюсь и принимаюсь за уборку.

— Он злится на тебя, — бормочу я.

— Я не понимаю, за что. Это был несчастный случай.

— А арахис?

Новенькая краснеет и смотрит в пол.

— Он сам случайно съел те орехи, но обвинил в этом меня. Совсем не придерживался своей диеты. Мама всегда говорила, что он ест слишком много вредной еды. Я люблю папу. Я бы в жизни не навредила ему.

Мне хочется спросить у нее, какого это, иметь отца. Настоящего отца. Но мне слишком стыдно. Не хочу, чтобы она спрашивала у меня кто или где мой папа, учитывая, что я сама этого не знаю. Это известно только маме. Знаю, что она знает, она просто не хочет мне рассказывать.

— Почему они думают, что ты пыталась их убить?

Новенькая пожимает плечами.

— Ты знаешь, какими ненормальными бывают родители.

Она права. Я знаю.

— У моей мамы рак и папа... он очень уставал от того, что работал на двух работах. Я просто пыталась помочь и приготовить ему ужин, но мне никогда не разрешали подходить к плите. Поэтому они разозлились. Я случайно оставила газ включенным.

Ей не разрешали подходить к плите? Мама научила меня пользоваться ей, когда мне было три.

— Они буквально душили меня. Мне нельзя было смотреть телевизор, пить газировку, у меня не было телефона или странички на фейсбуке. Ничего. Они даже не разрешали мне ходить в школу, говорили, что это слишком опасно. Даже здесь у меня больше свободы.

Наверно, это тяжело, когда твои родители — надзиратели. Но я все еще не видела в этом такой большой проблемы.

— Что не так с твоей мамой? — спрашивает она, заправляя свои простыни.

— С чего ты взяла, что с ней что-то не так?

— Ты говоришь о ней.

— Нет, не говорю.

— Говоришь. Иногда. Во сне.

У меня снова кошмары? Когда они начались?

— Она выпивает? — спрашивает она.

— С чего ты взяла это?

— Я не знаю. У многих девочек... у их родителей такие проблемы.

Я смотрю на нее холодным взглядом. Мама не такая как остальные родители. Она не принимает наркотики, а пила она только из-за Рея. Это он виноват.

— Она не пьяница, — отрезаю я. — Она просто... иногда забывает принимать свои таблетки. А что не так с твоими родителями?

Новенькая вздыхает и выключает свет.

— Они идеальны, в отличие от меня.

Из записей Доктора Джин-Йи Денг

Психиатра больницы Беллвью, Нью-Йорк

Мы перепроверили записи, чтобы убедиться, что отец Мэри действительно скончался еще до ее рождения. Ее мать подтвердила, что Мэри знала об этом и никогда не видела фотографий или видео с ним.

Когда Мэри напомнили о кончине отца, она отреагировала с сомнением и некоторым легкомыслием, заявив: «Мой настоящий папа придет за мной. Вот увидите».

Мама вне себя от злости. Я замечаю это сразу, как только захожу в комнату для встреч. Она на неделю раньше. Не похоже на нее. Держусь от нее на расстоянии и стараюсь не отходить далеко от двери.

— Что ты задумала, дитя! Что на тебя нашло? — выплевывает она, положив руки на бедра, ее голос полон негодования. — Я же просила не поднимать на свет старую грязь!

Сегодня ее церковный наряд отличается от остальных. Он темно-серый, дополненный черными туфлями и одной из черных шляпок с вуалью, напоминающей птичью клетку. Она выглядит так, будто работает в похоронном бюро.

— Мне сказали, что ты наняла какого-то адвоката! Зачем? — спрашивает она.

Мы стоим молча, не отводя друг с друга глаз.

— Отвечай мне, юная леди! Для чего тебе нужен этот адвокат, и почему мне не сообщили об этом? Ты не можешь просто... сбегать и делать, что взбредет на ум. Ты не можешь сама принимать никаких решений! Ты всего лишь ребенок!

Может, я все еще сплю, и это всего лишь сон. Может, мама снова бросила принимать свои таблетки, и у нее галлюцинации. Может, у нее болезнь Альцгеймера, и ей место на пятом этаже. Должно быть, дело в этом. Это единственное объяснение ее абсолютнейшей слепоты. Я перестала быть ребенком шесть лет назад.

— Мама. Я БЕРЕМЕННА.

Я говорю это спокойно и медленно, чтобы она поняла, но мама смотрит на меня так, будто я сказала самую большую глупость на свете. Таким же взглядом она смотрела на меня, когда я пыталась рассказать ей, что Рей приходит в мою комнату по ночам.

— Ладно. Раз ты такая взрослая, что тебе больше не нужна мамочка. Ладно. Просто прекрасно!

Она ворчит себе под нос, надевая пальто.

— Я не обязана мириться с таким нахальством. Ни за что.

Могу лишь стоять на месте, как дурочка, лишенная дара речи и шокированная. Поверить не могу, что у нее хватает смелости злиться на меня!

Она закидывает на плечо шарф и останавливается, чтобы взглянуть на меня напоследок.

— Блажен тот, кто, перенеся испытание, выдержит его до конца, — произносит она, подняв палец, — он получит венец жизни, который Бог обещал всем, любящем Его.

А потом она вылетает из комнаты, настолько злая, что может извергать языки пламени. Это был самый короткий ее визит в истории.