— Но сейчас ты пытаешься засадить свою маму в тюрьму? Почему?

Что это, черт возьми, за вопрос такой?

— Почему? —выплевываю я. — Потому что у меня хотят отобрать моего ребенка.

Она скептически смотрит на меня сквозь свои густые ресницы.

— И что?

Я напрягаюсь, ее реакция сбивает меня с толку. С чего она такая?

— И что? — говорит Чина. — Ты вообще себя слышишь?

Марисоль переводит взгляд на нее, после чего возвращается ко мне, полностью игнорируя ее слова.

— Что ты собираешься делать с ребенком, учитывая, что ты сама еще ребенок? — говорит Марисоль. — Ты не сможешь позаботиться о нем.

Эти слова крутятся у меня в голове. Мне жарко, и в ушах все так же жужжит. Хотела бы я, чтобы Герберт улетел.

— Но я не делала этого.

Она смотрит внутрь меня, будто я сделана из стекла, и видит мой блеф.

— И?

Ее ледяной взгляд пронзает меня насквозь, замораживая воздух внутри. Кажется, что в комнате только мы одни.

— И? — смеется Киша. — Алло, она все это время сидела в тюрьме за то, что сделала ее мамаша!

— Ага, кто отправляет своих детей в отсидку вместо себя? Как она могла позволить взять ей весь огонь на себя? — говорит Чина. — Про нее писали в газетах и говорили в новостях! И везде ее поливали дерьмом!

Марисоль не сводит с меня глаз. Я тоже не в силах посмотреть в сторону. Она знает. Не знаю, как, но я это чувствую. Пламя в ее глазах прожигает мои кости.

— Ладно, ты взяла на себя вину за свою маму. Больше дело! А сколько всего она сделала ради тебя? Она дала тебе жизнь, растила тебя, кормила тебя, подмывала твою задницу, ты была в чистоте и безопасности. И она навещает тебя. Ни одна мама этих perras не навещает их!

В комнате становится холодно. Мы все одинаково смущены. Она права. В этом доме мама приходила только ко мне. Все остальные не нужны своим родителям.

— Разве ты не любишь свою маму?

Я просто смотрю на нее. Она выдувает пузырь своей жвачкой и откидывает волосы назад.

— Я бы села за свою мать, Dios la bendiga²⁵. Не важно, за что, я бы сделала все ради нее. А ты, coño puta, собираешься отправить свою в тюрьму! Она слишком стара для тюрьмы! Ты убьешь ее, если она туда попадет. Ты хочешь этого?

— Ты уже проср*ла свою жизнь, как и все мы. Для тебя уже слишком поздно, — говорит она. — Твоя жизнь закончена. Зачем теперь портить ее?

Я обвожу взглядом комнату. Группа девушек всех цветов радуги, все оказались здесь за разные преступления, но каким-то образом мы все выглядим одинаково. У нас есть кое-что общее: мы все слишком сломлены, чтобы восстановиться. Девочки избегают зрительного контакта друг с другом, ненавидя Марисоль за то, что она озвучила о нас то, что мы уже давно знали. Сейчас было бы отличное время для мисс Вероники. Она могла бы вмешаться и сказать, что у нас есть шанс на счастливую жизнь, что мы можем измениться. Но она этого не делает. Она знает, что наше будущее обречено. Она знает, что трем девушкам здесь в этом году исполнится восемнадцать, и они окажутся на улице. Вполне вероятно, снова совершат какую-нибудь глупость и попадут в тюрьму. Или станут женской версией Теда и лягут в постель с первым попавшимся мужчиной, который предложит им крышу над головой.

— Ты ненавидишь свою маму?

Чувство вины прожигает меня изнутри. Я хочу ненавидеть маму. Хочу, но не могу. Не имеет значения, что она сделала. Пытаюсь ее ненавидеть, но это не в моих силах.

— Нет.