— Вот что, любезный, если ты бережешь свою шкуру, советую положить яйца на место и убираться подобру-поздорову.

Бандит побледнел от злобы и вскричал:

— Помните, что вы делаете, я принадлежу к дому синьора Колонны, вам это даром не пройдет!

— А я принадлежу к дому Сикста, — отвечал со смехом малый, — Сикста, который может велеть повесить твоего Колонна и всех римских баронов!

Взрыв аплодисментов и общий хохот были ответом на эти слова.

— Да, да, господа бандиты, кончилось ваше золотое времечко! — кричал народ.

— Или отдай яйца, или мы тебе кишки выпустим твоей же шпагой!

— Смерть бандиту! Смерть разбойнику!

Один из юношей вскочил на стол и громко крикнул:

— Да здравствует наш святой отец! Да здравствует Сикст!

Вся толпа, как один человек, подхватила это приветствие. Крики: «Да здравствует папа Сикст!» потрясали воздух.

Бандит понял, что тут шутки плохи, возвратил яйца и ретировался, сопровождаемый хохотом и свистом толпы. Народ его не тронул, он сознавал свою силу и не хотел задавить эту гадину.

В тот же день в Ватикане Сикст V вел дружескую беседу с герцогом Пармским Александром Фарнезе, племянником кардинала Фарнезе. Герцог Александр пользовался всеобщим уважением как справедливый, честный человек и как знаменитый в Европе воин. Про Александра Фарнезе говорили, как и про Ледигиера, что победить его нельзя. Он пользовался большой популярностью, достаточно было его одного появления в Бельгии, чтобы народ остался верен католицизму и остался совершенно спокойным, тогда как во Фландрии вспыхнуло всеобще восстание. Все были убеждены, что если бы герцог Александр управлял восставшими провинциями, то порядок не был бы нарушен. Сикст V любил и уважал герцога Пармского. Его дядю, кардинала Фарнезе, новый папа тоже очень уважал. И несмотря на то, что кардинал Фарнезе был серьезным соперником Сикста в конклаве, он был возведен на самую высшую ступень духовной иерархии.

— Ну что, мой милый Александр, — говорил папа, — не показался ли тебе Рим несколько изменившимся?

— Признаюсь вам, святейший отец, — ответил герцог, — я до сих пор не могу опомниться, после того, что видел. Когда лет пять назад я был в Риме, все управляли им, кроме папы: аристократы, бандиты, кардиналы, иностранные посланники. Теперь все изменилось и каким-то чудом отошло в область преданий. Управляет только папа, и никто больше. Право суда прежде было пустым звуком, как ничего не значащее слово; народ покорно склонял голову перед своими тиранами, между тем как теперь…

— Да, теперь дела идут несколько иначе, — перервал его папа, — теперь честные торжествуют, а негодяи трепещут. Мои сбиры проникают во дворцы всемогущих синьоров, арестовывают их наемных бандитов, и ни Орсини, ни Савелли, ни Колонна не смеют противиться правосудию. Виселица работает и видит, как умирают разбойники, еще так недавно безнаказанно грабившие. Теперь в Риме повелевает только Сикст, и никто более. Достаточно его имени, чтобы укротить самых закоренелых злодеев. Как тебе нравится эта перемена?

— Она превосходна, ваше святейшество, и одобряется всеми честными людьми. Не далее как вчера мой дядя кардинал Фарнезе говорил с восторгом обо всех ваших распоряжениях.

— А, твой дядя кардинал одобряет мои действия! — воскликнул, приятно улыбаясь, папа. — Я в восторге, что заслужил похвалу от человека, которого глубоко уважаю.

— Но я не скрою от вашего святейшества, что мой дядя, одобряя ваши распоряжения, опасается лишь одного…

— А именно?

— Что всемогущих синьоров будут преследовать, а простой народ окончательно распустится.

— Совершенно необоснованные опасения, мой милый Александр, — перебил Сикст V герцога, — у меня перед законом все равны — от знатного герцога до простого плебея.

— Простите, ваше святейшество, мою солдатскую откровенность, — продолжал герцог, — но я не далее как сегодня утром видел нарушение закона плебеем…

— Понимаю. Ты говоришь о трактирщике, можешь успокоиться: Сикст V не позволяет нарушать закона ни князю, ни простому трактирщику. Завтра он будет наказан.

И, действительно, на другой день около восьми утра Форконе, выйдя на крыльцо, увидел рабочих, которые строили какие-то подмостки и врывали столбы прямо против его трактира.

— Какого черта вы тут строите? — спросил с неудовольствием Форконе. — Вы заслоняете мое заведение от света.

Один из плотников взглянул, улыбаясь, на трактирщика и сказал:

— Не беспокойтесь, синьор Григорио. Эта постройка только на сегодня, завтра мы ее разберем.

— Это все равно, но по чьему приказанию вы это делаете?

— По приказанию начальства.

— А!.. Но какого же черта начальство приказало построить перед дверьми моей остерии?

— Виселицу.

Этот ответ вполне удовлетворил Форконе и даже развеселил его. Войдя в трактир, он сказал жене, приятно улыбаясь:

— Знаешь, сегодня мы будем торговать превосходно.

— Почему ты думаешь? — спросила жена.

— Ставят виселицу напротив нашей остерии.

В девять часов к виселице пришел отряд солдат, и стала собираться толпа. Всем было странно, что казнь происходит именно здесь, против трактира. Около десяти часов явился еще отряд сбиров и прямо отправился внутрь трактира. Начальник отряда обратится к хозяину с официальным вопросом:

— Вы Григорио Форконе?

— Я! Что вам угодно?

— Следуйте за мной, и позаботьтесь о спасении вашей души, исповедуйте ваши грехи вот этому благочестивому отцу, — сказал начальник, указывая на капуцина[100], стоявшего близ виселицы.

— Как позаботиться о душе? Зачем? — вскричал Форконе, ничего не понимая.

— Вы должны умереть.

— Как, я?! За что?

В эту минуту сбиры бросились на Форконе и скрутили ему руки назад.

— Боже великий, мой муж! — заголосила супруга трактирщика. — За что вы его связали?

— За то, что не исполнил закон, утвержденный папой, не отпустил бедным людям полбутылки вина, — отвечал равнодушно начальник сбиров.

— О я несчастная… Долго вы его продержите в тюрьме?

— Ни одного дня, даже часа, — отвечал начальник, — можете быть уверены.

Несчастная женщина, хотя и не совсем поняла лаконизм слов начальника сбиров, тем не менее смутно стала догадываться, что готовится что-то ужасное.

— О синьоры, умоляю вас, — говорила она, — скажите мне, что вы хотите сделать с моим бедным Григорио. Вы ему не причините никакого зла, не правда ли?

— Конечно, нет, — отвечал один из сбиров, — мы только вздернем его на виселице, которая поставлена против вашей остерии.

Несчастная женщина вскрикнула и упала в обморок. Все это произошло скорее, чем мы рассказали. Форконе до такой степени испугался, что на него нашел столбняк, казалось, он ничего не понимал, что вокруг него делается.

В это время к нему подошел капуцин и стал шептать, чтобы раскаялся в грехах и приготовился к смерти.

Эти слова вывели приговоренного из оцепенения.

— Мне раскаяться? Да в чем, спрашиваю я вас? — вскричал трактирщик не своим голосом, делая усилия, чтобы порвать веревки, которыми был связан. — Раскаяться в том, что я сказал одно неосторожное слово? Будьте же все вы прокляты, с вашим папой и его правосудием!

— Припомни хорошенько все твои дела, — говорил тихим торжественным голосом капуцин, — и ты осознаешь все грехи твои, ты сам увидишь, что приговорен к смерти не за неосторожное слово. Припомни, как ты в замке Браччиано зарезал беззащитного, по приказанию Людовика Орсини…

Экс-бандит затрясся всем телом.

— А Джулио Савелли, — продолжал капуцин, — убитый тобой при выходе из дома своей возлюбленной… А Викентий Вителли, которого твои сообщники смертельно ранили, и ты его добил? Припомни все это и ты убедишься, что тебя отправляют на виселицу не за одно неосторожное слово.

— Боже! Этот голос и эти блестящие глаза! — вскричал Григорио. — Я их узнаю! Ты тот самый монах, который был у меня вчера в остерии и спрашивал полбутылки вина!..

— Но, кроме вчерашнего дня, мы с тобой Форконе встречались и прежде, — говорил капуцин, — припомни того монаха, который на коленях молил тебя помочь ему отыскать убийц Франциско Перетти, его племянника…

Приговоренный отшатнулся назад, вся его фигура изобразила страшный ужас, бледными губами он прошептал: