XXII Пламя костра

Гревская площадь, место обычного исполнения казней, была наполнена людом, по причине скорой казни, столь любимой парижским народом. Целая толпа еретиков, мужчин и женщин, пойманных во время слушания проповеди евангелического пастора, должна была быть сожжена.

Если бы дело шло о каких-либо ворах или мошенниках, то можно было рассчитывать на народную симпатию к осужденным. Но здесь были еретики, проповедями которых парижане были возмущены, и поэтому питали к ним искреннюю ненависть.

Казнь, назначенная еретикам, была ужасна благодаря дьявольскому изобретению кардинала де Турнона и отца Лефевра. Несчастные еретики не были приговорены к обыкновенной казни — сожжению, им приготовили более мучительную смерть: изуверами был придуман род стульев, прикрепленных на длинные железные цепи, которые спускались в огонь и поднимались оттуда, так что жертвы сгорали постепенно. В те варварские времена различные партии старались доказывать свое первенство не поступками и делами, а своей жестокостью.

Между тем на Гревскую площадь въехали трое хорошо вооруженных дворян в окружении многочисленной свиты. По-видимому, они направлялись в это ужасное место не для присутствия при казни, потому что чересчур спокойно приближались к площади. Они или забыли, что на этот день назначена казнь, или скорее не знали вовсе о ней, а избрали путь через площадь как самый короткий.

— Да, дорогой мой спаситель, — говорил один из них, красивый старик, бодро выглядевший, — да, я решил искать себе приют в соединенных провинциях или в Швейцарии. Хотя король по-прежнему благоволит ко мне, но я уже заметил в нем кое-какую перемену.

— Позвольте мне присоединиться к вам, дорогой граф, — отвечал другой, в котором можно было узнать маркиза Бомануара. — По своей натуре Франциск очень добр, но окружающие портят его, и я ожидаю каждую минуту, что меня лишат шпаги коннетабля и арестуют.

Граф де Пуа не сразу отвечал, так как был занят осмотром происходившего на площади. Бомануар, заметя это, продолжал свой разговор, обращаясь к молодому виконту де Пуа.

— И как же вы, молодой человек, решаетесь удалиться от столь веселого, самого блестящего двора в мире, где вы во многом сумели бы достичь выдающихся успехов.

— Я не светский человек и не ищу успехов, — отвечал скромно виконт.

Действительно, все знали, какую строгую жизнь вел молодой виконт, и строгость эта отражалась на всем его облике. После ответа его на слова Бомануара, последовало молчание.

Вдруг лошадь Бомануара остановилась. Он удивленно взглянул вниз и увидел около сорока человек простонародья, оборванных и босых, угрожающе окруживших его лошадь. Два монаха сновали среди оборванцев, повторяя наставления и приказы.

— Эй, честные люди, — сказал Бомануар, — пропустите меня, не задерживайте!

На эту просьбу откликнулись несколько угрожающих голосов.

— Мы на Гревской площади, — закричал один из оборванцев, — и здесь могут приказывать только инквизиция и народ Парижа!

— Дорогу монсеньору маркизу де Бомануару, великому коннетаблю Франции! — закричал берейтор, выехав вперед. На это один из монахов крикнул со злостью:

— Бомануар! Гугенот, проклятый враг нашей веры! Нападайте, друзья! Бейте гугенотов!

Но в это время оруженосцы коннетабля окружили его, и тем прекратили неприятную встречу. В этот момент на площади раздался крик: «Вот они!.. Вот они!..»

На другой стороне площади показалась телега, окруженная солдатами, монахами и толпой полунагого, оборванного народа. В телеге сидели двенадцать приговоренных к смерти: семь мужчин и пять женщин, которых Франциск I, повинуясь приказанию черного папы, приговорил к сожжению.

Де Пуа обратил взор свой на телегу, силясь кого-нибудь узнать. Но это было невозможно, головы осужденных были закрыты капюшонами.

Вскоре прибыл Франциск, встреченный восторженными криками черни, и поместился в королевской ложе, вместе с королевой, госпожой де Пуатье, принцем Генрихом и герцогом де Монморанси. Королевская ложа была так устроена, чтобы ничто не укрылось от глаз Франциска во время исполнения казни. Жертвы уже были посажены на железные стулья, и палачи ждали только знака, чтобы зажечь нагроможденные дрова и заставить действовать механизм. Когда все было готово, с приговоренных сняли капюшоны. Тогда все принялись разглядывать осужденных: тут были старцы, старухи, офицеры и даже девочка лет пятнадцати, и ее не пожалели бессердечные иезуиты.

Внезапно виконт де Пуа, невольно повернувший голову в сторону казни, смертельно побледнел и сдавленный крик замер на его губах. Один из осужденных поклонился ему и горько улыбнулся. Это был Доминико, освободитель графа де Пуа.

Монморанси нашел случай отомстить своему слуге и приговорил его к сожжению вместе с гугенотами.

— Отец, — проговорил дрожащим голосом виконт, — этого человека мы должны спасти, потому что мы обязаны ему нашей жизнью и свободой.

— Ты прав, мой сын, — сказал взволнованный граф. — Пока нас самих не заковали в цепи, мы должны попытаться спасти его.

— Вы с ума сошли! — прервал строго Бомануар. — Вокруг множество солдат, и к тому же сам король присутствует при казни. Попытка ваша может привести нас к смерти.

— Что же из того? — горячился виконт. — Если нам не удастся их спасти, то мы можем избавить этих несчастных от мучительной смерти, послав им мгновенную смерть.

И виконт выхватил было свой пистолет. Бомануар схватил его за руку:

— Подождите минуту, я отвечаю за все…

Виконт оглянулся и обвел глазами их вооруженный конный отряд, который, как островок, выделялся в толпе. Но скоро виконт заметил в толпе людей, делавших друг другу какие-то знаки и обращавших свои взгляды в сторону Бомануара. По-видимому, присутствие великого коннетабля ободряло их. Тогда де Пуа все понял. Вольные каменщики собрались в большом количестве на площадь, решив сделать последнее усилие освободить своих осужденных братьев, тем более что они заметили присутствие их тайного главы, маркиза де Бомануара.

В это время король поднялся в своей ложе, с очевидным удовольствием оглядывая густую и радостную толпу, и, обменявшись утвердительным кивком головы с королевой и прекрасной Дианой, громко приказал:

— Начните казнь!

Тотчас же костры запылали, и вскоре пламя стало опалять одежду осужденных. На вопль толпы лишь стон был ответом несчастных. Только девочка, упомянутая нами, подняв глаза к небу, громко крикнула:

— Боже мой! Избавь меня скорее!

Не успела она окончить этот возглас, как стрела со свистом рассекла воздух и вонзилась ей прямо в сердце. Она вздрогнула и, улыбнувшись, склонила на плечо головку и умерла. После оказалось, что этот смелый поступок совершил молодой стрелок, горячо любивший эту девушку, и, желая избавить ее от мучительной смерти, поразил ее стрелой.

— Измена! — кричали в толпе. — Приговоренных убивают стрелами!

В ответ на эти крики раздалось:

— Измена! Гугеноты окружили площадь! Спасайся, кто может!

Эти крики издавали вольные каменщики, с целью произвести больший переполох. И в то же время раздался залп из пистолетов, который многих ранил и убил. В толпе распространился слух, что будто тысячи гугенотов собрались здесь для резни, и это заставило народ разбежаться. Стрелки, которые хотели остановить бегущих, были оттеснены; впрочем, им помогали вольные каменщики, делая это для большего беспорядка.

Тогда двинулся отряд Бомануара. Король, как и все другие, предполагал, что это делается для восстановления порядка, а потому войска, окружавшие ложу короля и костры, пропустили его без сопротивления.

Виконт де Пуа подошел к одному из палачей, приставил к виску его пистолет и приказал: «Развяжи приговоренных или я пущу тебе пулю в лоб!» С другими палачами поступили также, и они, видя перед собой великого коннетабля, повиновались. Для многих приговоренных освобождение запоздало, потому что они были довольно сильно обожжены. Но несмотря на это несчастных умирающих поместили на спинах лошадей. Что касается Доминико, то он почти не пострадал и без посторонней помощи мог ехать верхом.

Тогда наконец толпа поняла, в чем дело, и раздался истошный вой.

— Осужденных хотят увезти! — кричали из толпы неистово.