Она еще не знала, что именно купит Паше Мослакову в подарок, но купит обязательно…

Дорога вывела ее на мостик, проложенный через ровный, словно бы по линейке отбитый широкий канал, затем потянулась на вершину пологой горки, украшенной несколькими купеческими лабазами, – здесь проходила граница жилой части города со складской.

Поднявшись на горку, Ира остановилась, в простенке между домами увидела светлую полосу – Волга была видна в Астрахани едва ли не со всех точек, – затем на одном из лабазов, на кирпичной выщербленной стене обнаружила красочную надпись «Лучшие в мире часы». Рядом с вывеской на крюке болтались по-арестантски привязанные к цепи большие плоские часы «Ситизен». Хоть и были часы похожи на фанерные, но у них была живая, мерно перескакивающая с деления на деление стрелка – часы ходили.

По другую сторону железной двери, резко контрастирующей с деревянными поделками округи, находились другие часы, на которых было написано «Омега». Вторые часы, так же как и первые, были настоящими.

«То самое, что доктор прописал», – мелькнуло у нее в голове, и Ира сама не заметила, как направилась в часовую лавку, ноги ее сами туда понесли: надо посмотреть, что там есть, а вдруг Пашку подойдет?

Она машинально, как и многие в бригаде, стала называть Мослакова Пашком.

Вот когда Мослаков сделается капитаном третьего ранга, да еще женатым человеком, его перестанут называть Пашком, это точно.

Маленькое тесное помещение часового магазина было пусто, в нем пахло мышами, старой, спекшейся в комья мукой, пылью, но никак не часами. Все часовые лавки, все без исключения, имеют свой запах. Запах времени. Эта лавка временем не пахла.

И тем не менее первое, что Ира увидела еще с порога, была примета времени – крупный золотой «роллекс» в горбатой, похожей на ящик от почтовой посылки коробке. «Роллекс» был красив какой-то страшноватой уверенной красотой, именно уверенной, потому что властно притягивал к себе взгляд, будто удав, а притянув, уже не отпускал.

Ира восхищенно улыбнулась, одобрительно качнула головой: эти часики очень бы подошли ее суженому.

На ее движение головой разом среагировал тощий, с прилизанным и тщательно напомаженным черепом, наряженный в красную рубаху со стоячим воротничком типичный приказчик начала века:

– Что, мадемуазель, нравится хронометр?

– Еще бы! «Роллекс» – лучшие часы в мире.

– Да уж, не чета нашему «Полету». Я и говорю – хронометр. Идут с погрешностью две секунды в год. Либо сюда секунда, либо туда.

Протянув руку к прилавку, Ира машинально погладила пальцами стекло, прикрывающее «роллекс».

– Посмотреть можно?

– А потянете такую покупку, мадемуазель? – в голосе приказчика появились скрипучие сомневающиеся нотки. Наглый вопрос.

– Если не потяну сейчас, то потяну через два месяца. Должна же у человека быть цель, – вид у Иры сделался надменным, властным.

Это подействовало на продавца. Он поспешно достал часы из стеклянного аквариума, произнес в старинной приказчьей интонации:

– Пожал-те!

– И сколько это стоит? – небрежно спросила Ира, тихонько щелкнула пальцем по боку коробки.

– Для состоятельных людей – немного, для несостоятельных – сумма оглушающая: восемь тысяч долларов.

– Средняя сумма, – небрежно кивнула Ира, хотя внутри у нее все сжалось: сумма действительно была оглушающей.

– За границей они могут стоить дороже, – сказал приказчик, – много дороже. У нас эти часы оказались случайно: сдал на комиссию один космонавт. А космонавты, они люди гордые, денег не считают.

Ира взяла часы в руки, подержала – тяжесть часов была приятной, внушающей невольное уважение, потом поглядела на ярлык, прочитала фамилию космонавта, который решил расстаться с такими дорогими часами: «Канцельсон». Что-то такого космонавта она не помнила.

– Гарантия у часов – сто сорок четыре года, – продолжал тем временем приказчик.

– А почему не сто сорок пять? Что за неровный счет?

– Швейцарцы любят высчитывать все до секунды.

– Но не в масштабе же полутора столетий!

– И в масштабе полутора столетий тоже. Это же иностранцы, мадемуазель. Мозги у них совсем по-иному сконструированы, чем у нас. Им главное – удивить публику. Точным ходом, яркой обложкой, красивым жестом, новым материалом, чем-нибудь диковинным, – приказчик принадлежал к породе людей, которые очень любят поговорить, его завораживала, усыпляла собственная речь, он плыл по ней, как по теплой реке, сладко щурился и оттопыривал свои большие уши.

– Чем-нибудь диковинным – да, – согласилась с ним Ира, – зубами, например. Чтобы уж укусить, так укусить. Р-раз – и половины ноги нету. Либо большим желудком, способным переваривать обезьян и детишек. Или же огнем, в котором полыхают книги…

Приказчик не ожидал от этой миловидной, гибкой девушки такой резкости, смутился, увял, глянул на нее вопросительно:

– Не пойму я что-то…

С другой стороны, этот хваленый «роллекс» мог оказаться обычной штамповкой, которую в закордонном захолустье, где-нибудь на задворках Ближнего Востока либо арабской Азии, продают с тележек на вес: за сто долларов можно купить полтора килограмма таких «роллексов», потом упаковать их в роскошные коробки с кожаным верхом, на цветном ксероксе отпечатать гарантийные паспорта и перебросить в Россию. Коробейников с таким товаром развелось ныне на нашей земле много.

– Если все-таки решитесь купить «роллекс», хозяин, думаю, долларов двести скостит.

– А кто ваш хозяин?

– Господин Оганесов, слышали про такого? Не может быть, чтобы не слышали! Его знает вся Астрахань. Георгий Арменович Оганесов – очень известный человек.

– Может быть, может быть, – Ира наморщила лоб: где-то она уже слышала эту фамилию.

И тут ее словно бы что-то кольнуло: она слышала эту фамилию от Паши! От Пашка-Запашка.

Она медленно положила коробку с часами на прилавок и, не произнеся больше ни слова, вышла из лавки.

На улице по-прежнему продолжало жарить солнце. Было душно. Еще десять минут назад, до того как она зашла в лавку, так душно не было. Зонтик напоминал большой лотос. Она хотела было двинуться дальше, но неожиданно наткнулась на внимательный взгляд лысого нахмуренного человека, стоявшего посреди улицы в позе непритязательного провинциального памятника. Неподалеку от человека, страхуя его и просматривая улочку в оба конца, стояли два парня с плечами, какие раньше можно было увидеть только у грузчиков мясокомбината. Глаза – маленькие, колючие, железные, похожие на шляпки от гвоздей.

А у лысого глаза, наоборот, – добрые, блестящие. Хотя взгляд – удавий.

– Девушка, можно вас на секундочку? – попросил лысый.

– Зачем? – недружелюбно, вопросом на вопрос, как в Одессе, отозвалась Ира и неспешно, ощущая странную дрожь в крестце, в ногах, двинулась вверх по улочке.

– Постойте, постойте, – заторопился лысый, его охранники сделали также несколько поспешных движений, – не уходите, пожалуйста!

В голосе лысого послышались просяще-озабоченные нотки. Ира остановилась.

– Вы можете взять в этом магазине все, что пожелаете, – лысый повел рукой в сторону часовой лавки. – Без всяких денег. Хоть весь магазин можете положить себе в сумочку.

В проеме двери появился приказчик и, как в плохом фильме, поплевав себе на пальцы, разгладил прическу.

– Мадемуазель присматривалась к часам «роллекс», – сообщил он.

– Возьмите себе «роллекс», – сказал лысый. – Повторяю: без всяких денег.

– Она интересовалась мужским «роллексом», – внес уточнение приказчик.

На лице лысого появилась хмурая улыбка.

– Зачем вам мужской «роллекс»? Возьмите себе женскую модель. Изящную, долговечную.

Она равнодушно отвернулась и вновь двинулась по улочке. В самой верхней точке улочка была перекрыта стенкой лабаза, возле стенки росла длинная, с блестящими мелкими листьями шелковица, усыпанная бледными невзрачными ягодами, похожими на заплесневевший виноград. То, что это – шелковица, она знала, Паша угощал ягодами из маленького газетного кулечка, дразнил ее – мол, эта та самая «сладка ягода», про которую поется в песне, но Ира на Пашины подначки не обращала внимания, и это заводило Мослакова.