Ноги, крестец, низ живота стало ломить сильнее. Ну словно бы она попала под чей-то нехороший гипноз. Она неожиданно застонала, попробовала убыстрить шаг, но ноги не подчинялись ей, солнце из веселого, слепяще-желткового обратилось в недоброе, страшное, ореол его в несколько мгновений окрасился в недобро-кровавый цвет.

Земля под ней качнулась, поехала в сторону, в следующий миг к ней подскочил один из телохранителей, прижал к ее лицу небольшой марлевый тампон, который держал в руке, – тампон был целиком скрыт в ладони – и Ира отключилась.

Никитин видел, что его катер пытается настичь «семьсот одиннадцатый» – не знать этот сторожевик он никак не мог, поскольку в свое время сам рассчитывал на него сесть, – думал, что Папугин отдаст ему эту коробку, но Папугин не отдал; Чубаров приглянулся комбригу больше…

А сейчас на командном мостике сторожевика стоит бывший друг…

На секунду Никитин высунулся из рубки и тут же втиснулся обратно: засек сверк биноклевых линз на «семьсот одиннадцатом»: не хватало еще, чтобы Мослаков увидел его.

Одно в его нынешнем положении плохо – он потерял Ленку и двух своих сынишек. Но ничего, ничего-о, она еще вернется к нему. Когда зубами начнет клацать от голода, а детишкам понадобятся новые учебники и роликовые коньки.

– Прибавить обороты! – скомандовал он в машинное отделение по-флотски, словно бы находился на командном мостике военного корабля. В звуке машины никакого изменения не произошло, но за кормой катера поднялся огромный пенистый вал.

Российская промышленность еще не дошла до таких катеров – и двигатели такие не выпускает, и корпуса, и электроники такой в родимом отечестве нет. В России на нынешний день развито хорошо воровство, это ремесло освоено у нас, как нигде за границей, на «пять». Широкое гладкое лицо Никитина съежилось, уменьшилось в размерах, будто вываренное, сморщилось – а ведь он теперь тоже причислен к разряду этих «ремесленников»… Никитин сжал зубы, закашлялся – воздух неожиданно попал не в то горло, протер кулаком глаза.

Оганесовские катера – все три – быстро оторвались от «семьсот одиннадцатого», и когда сзади прозвучала пулеметная очередь, Никитин на нее даже не оглянулся: все равно не достанет.

В погранвойсках, говорят, имелась новая разработка катеров, ее на Амуре на китайцах когда-то испробовали, но разработка так и осталась разработкой, заржавела где-то и сгинула. А может, наши доблестные дяди с лампасами на штанах продали этот катер в Малайзию или Сингапур вместо металлолома.

Сказывают, пробный катер тот прошел по Амуру с такой скоростью, что воды в реке осталась ровно половина. Вторая половина была выплеснута на берег вместе с джонками китайцев-нарушителей. Больше они на нашу территорию не залезали.

Разбойного катера того уже давным-давно нет, а память о нем осталась.

Память, память. У одного народа она короткая, у другого длинная… Он вспомнил Ленку, жену свою, поморщился болезненно, облизал языком влажные побелевшие губы.

– Ох, и стерва же! – произнес он.

Девочки, что были поставлены ему мюридами Оганесова, оказались невкусными. Ленка была вкуснее. Каждый раз Никитин, находясь с ней, испытывал ощущение радости и молодой подъем, будто мальчишка. Ленка волновала его, была по-прежнему желанной, даже двое родов не испортили ее тело. Ленка продолжала оставаться глазастой, непоседливой, очень аппетитной студенточкой, сбежавшей с лекций на свидание к любимому человеку.

– Стерва ты, Лена! – вновь угрюмо, давясь собственным голосом, пробормотал Никитин, высунулся с биноклем из рубки, провел линзами по горизонту, нащупывая «семьсот одиннадцатый». Не нащупал – от сторожевика даже дыма не осталось: исчез, растворился в пространстве. Очень неплохо было бы – если бы навсегда. Вместе с закадычным дружком Пашком-Запашком.

То, что раньше рождало тепло, теперь вызывало раздражение и злость.

Он спустился в разделочный трюм, куда поспешно сбросили снятую сеть. Вместе с осетрами.

Осетров было двенадцать штук, все как на подбор – одинакового размера и веса, словно были выращены в одном инкубаторе. Некоторые осетры еще были живы, хлопали хвостами о металлический пол трюма.

К Никитину поспешно подскочил Фикрят – татарин в восточной тюбетейке, с лицом, состоявшим из одной сплошной улыбки: у него улыбалось все, даже мочки ушей, морщины на лбу, брови, щеки, мощные желтоватые зубы с двумя крупными резцами впереди, все приветливо лучилось, источало добро и готовность помочь.

– Однако, господина капитан, добро пожаловать, – Фикрят церемонно, будто придворный блюститель этикета, приложил руку к груди. – Приветствую вас тут, – он обвел рукой пол, залитый белым неоновым светом. Русский язык Фикрят знал плохо, слов ему часто не хватало; те слова, которые он знал, корежил безбожно, заменяя слова татарскими, азербайджанскими, персидскими, – эти языки он знал лучше русского.

– Ты, Фикрят, случайно не японец? – спросил у него Никитин.

– Нет. А что?

– Очень похож на иностранца – отвечаешь вопросом на вопрос. На этом корабле, насколько я знаю, вопросы задаю только я, остальные отвечают.

– Извини, господина капитан, – Фикрят вновь прижал руку к груди, лицо его сделалось виноватым.

– Сотвори осетрам небольшой рубансон, пока они живы – пусть кровь стечет. Хвосты, головы и плавники – за борт, икру – в засолку.

– Сейчас тузлук сварится, и я все сделаю, – Фикрят вновь готовно приложил руку к груди, – извини, господина капитан, что не могу предложить свежей икры. Через пятнадцать минут приходи – будет готова.

– Загляну, – пообещал Никитин.

Улов они взяли неплохой – двенадцать осетров за один заброс. И неважно, что пришлось удирать от сторожевика… За такой улов не грех и выпить.

Никитин прошел в закуток, который был отведен ему под каюту, открыл сумку, в которой стояло несколько плоских, похожих на фляжки бутылок, отвинтил пробку у одной из них, глянул в зеркало на собственное отражение и чокнулся с ним:

– Будь здоров!

Спиться он, даже если будет пить в одиночку, не боялся.

А Лена Никитина в это время думала о муже, у нее плаксиво подергивались губы, от обиды и внутренней оторопи, которая не могла пройти уже несколько недель, жгло виски, под нижней челюстью двумя твердыми комками вспухли железки. Идти к врачу, к майору Киричуку, не хотелось.

Временами у нее на глазах появлялись слезы – сами по себе, мир начинал сыро расплываться и ей было трудно дышать.

Она не знала, как будет жить дальше, хотя одно знала твердо: жить будет обязательно.

Футболист получил из Астрахани радиограмму: «Москва просит быстрее выслать заказ. Нельзя ли поторопиться?» Он задумчиво помял пальцами воздух, потом забросил к шефу обратное радио: «Есть возможность купить часть рыбы и икры на берегу. Как быть?»

Оганесов не замедлил прислать ответ: «Покупайте. Честь фирмы дороже расходов».

– Понял, – сказал Футболист и приложил два пальца к голове. Вспомнил присказку насчет того, что к пустой голове руку не прикладывают, приложил пальцы еще раз.

Два катера, Никитина и Карагана, остались промышлять в море, а Футболист направился к берегу: он знал, где, в каком месте и у кого конкретно можно купить рыбу. В Дербенте. Там у него жил старый дружок, давнишний корефан капитан транспортной милиции Вахидов, большой дока по осетровой части.

Через два часа весь улов, который недавно задержал Мослаков, – в лучшем виде обработанный, посоленный, приготовленный для копчения, уже лежал в грузовом трюме катера, которым командовал Футболист.

Футболист был доволен: провел операцию отлично: быстро и качественно.

Капитан Вахидов тоже был доволен: он покрыл все расходы, связанные с задержанием, – хоть в милиции и были все свои, а брали по полной таксе. Единственную поблажку сделали – вернули конфискованный улов, поскольку добыча – это добыча, отнимать ее по горским правилам не принято. Вахидов не только покрыл все расходы, но и кое-что наварил…

Жизнь была хороша, и жить было хорошо. Футболист стоял на носу катера – голенастый, тугогрудый, покачиваясь на толстых ногах-«колотушках», вглядывался в розовое сияющее пространство моря и подставлял лицо ласковому жаркому ветру.