Оганесов слышал, что у Берии – того самого знаменитого Берии, расстрелянного после смерти Сталина, – был молодой, преданный адъютант-грузин в полковничьем чине, который добывал для своего патрона девочек. Оганесову хотелось, чтобы у него тоже был такой расторопный адъютант, но ни Футболист, ни Караган, ни новичок Никитин для этой роли не годились. Приходилось заниматься самому.

Если Оганесов высматривал какую-нибудь девочку, то старался задобрить ее подарками, ласковыми речами, вкусными напитками – брал не мытьем, так катаньем, и почти всегда это у него получалось.

На крайний случай у него всегда оставался запасной вариант – похищение.

– У нас, гордых кавказцев, так принято – похищать красивых женщин, – говорил он, – одаривать их дорогими подарками, наряжать в красивые одежды, украшать золотом и драгкаменьями…

После этих слов Оганесов доставал из кармана черную бархатную коробочку и открывал ее. На подушечке блистало что-нибудь дорогое – кольцо с красным, неземно сияющим, будто далекая планета, рубином или кулон с топазом – и протягивал похищенной красавице.

– Это тебе, дорогая. Пусть камень этот сделает тебя еще красивее, чем ты есть на самом деле, – произносил он хитрую фразу, из которой не было понятно, красивой женщине он преподносит подарок или не очень красивой.

Никто из похищенных особ этого не понимал, но то, что Оганесов дарил дорогую вещь, понимали все. И принимали подарок. А уж дальше все было делом техники. Как правило, шло по накатанной дорожке.

…Ира Лушникова некоторое время лежала на тахте без движения, будто неживая, лицо у нее было бледным, потом зашевелилась, приоткрыла глаза.

– Где я? – произнесла она едва слышно, подвигала около себя одной рукой, потом другой, замерла, прислушиваясь к пространству.

Было тихо. Ни один звук не доносился до этой богато обставленной комнаты.

– Где я? – шепотом повторила она вопрос.

Отвечать было некому. В комнате никого не было.

– Что со мной?

Она перевернулась набок, облизала языком губы, потом, почувствовав, что ноги у нее открыты, натянула на них платье. В голове шумело, будто рядом плескалась неспокойная вода, в шум крохотными звонкими гвоздиками вколачивался металлический стук: тык-тык-тык-тык, во рту было горько, словно она проглотила таблетку димедрола и не запила ее водой.

Что с ней произошло? На этот вопрос она не могла ответить. Помнила, как зашла в часовую лавку, помнила, как интересовалась «роллексом» для Паши, помнила розовый солнечный свет, заливший улицу выше берегов, помнила улыбающегося лысого человека с костяной тростью в руках…

Стоп-стоп-стоп! В этом человеке, похоже, и зарыта собака. Ира не выдержала, застонала вновь. Затихла, опять погружаясь в какое-то странное, медленно плывущее красное марево, обвяла – марево обдало ее жаром, поволокло куда-то в глубину, сопротивляться течению не было никаких сил, да и не хотелось сопротивляться. Все мышцы, все до единой, у нее были парализованы.

Нельзя быть тряпкой, надо приходить в себя. Она стиснула зубы, едва слышно всосала в себя воздух, выдохнула, снова всосала сквозь зубы воздух, опять выдохнула.

Услышала, как за спиной что-то звякнуло, потом раздались аккуратные тихие шаги. В комнату кто-то вошел. Она перевернулась набок и с трудом – почему-то каждый раз это получалось с великим трудом – открыла глаза.

Посреди комнаты стоял невысокий, с блестящим плоским теменем человек и, откинувшись назад, на костяную палку, украшенную изящной резьбой, смотрел на нее.

– Где я? – спросила Ира.

– В гостях.

– В каких гостях?

– У хороших людей, – лысый коротко хохотнул: – Разве я плохой человек?

Ира хотела ответить резко, но что-то сдержало ее, и она, лишь вяло шевельнув одним плечом, промолчала.

– А? – лысый стукнул костяной палкой по полу, вновь картинно оперся на нее.

– Думаю, гораздо лучше меня вы оцените себя сами.

Внутри лысого, в груди, в животе, вновь заклубился воздух, раздалось довольное рычание:

– Неплохо сказано. Ты – умная девушка.

– Почему вы меня здесь держите?

– Ты мне понравилась, поэтому я тебя тут и держу.

– А если не понравились мне вы?

– Ну, на этот счет, я думаю, мы договоримся, – уверенно произнес лысый, доставая из кармана изящную бархатную коробочку.

Ира мигом вспомнила коробку, которую видела перед этим странным забытьем – в часовой лавке, с роскошным «роллексом». Там коробка, тут коробка…

Не слишком ли много коробок?

Лысый тем временем подцепил ногтем аккуратный золоченый язычок замка, разъял бархатные створки. Внутри коробочки, будто орех в скорлупе, лежал перстенек. Несколько аляповато сделанный, золотой, с синим камнем – сапфиром либо подделкой под него.

– А! – восхищенно воскликнул лысый, поцокал языком. – Это я хочу преподнести тебе.

– Что вы мне все время тыкаете! – с невольным раздражением проговорила Ира. – Мы с вами на брудершафт не пили.

– Это очень легко исправить, – произнес лысый и хлопнул в ладони.

«Сказка какая-то, Восток, – Ира повела головой из стороны в сторону и поморщилась – было больно. – Багдад, Маленький Мук, Алладин и волшебная лампа, Али-баба…»

На хлопок ладоней беззвучно отворилась дверь, и животастый человек вкатил в комнату лакированный деревянный стол на колесиках. На столе стояли два хрустальных бокала, бутылка шампанского с запотевшими холодными боками, еще одна бутылка в серебряном ведерке со льдом и ваза с фруктами.

Отдельно, в золоченой тарелке, добродушным щетинистым зверем высился большой ананас с аккуратно отпиленной и нахлобученной на плод макушкой.

«Али-баба, вылитый Али-баба, – посмотрев на слугу, подумала Ира, вздохнула с неясной тоской: надо было выбираться из этого вертепа. Силой, хитростью, с помощью милиции – как угодно… – А хозяин вообще ни под одно сказочное имя не подходит. В сказках таким людям не дают имен».

Хоть и подумала она про милицию, а с милицией осечка может быть: у этого сказочника там все схвачено, все, от полковника до сержанта, находятся в услужении… Значит, остаются сила и хитрость.

Поскольку в Москве в последние годы на улицах творилось невесть что, беспредел, все время надо было быть начеку, а уж привлекательной девчонке – тем более, Ира полгода ходила на курсы карате. «Полгода – достаточно для того, чтобы грамотно врезать насильнику по репе», – говорил ей тренер Александр Евгеньевич, полжизни посвятивший карате, имевший все пояса и даны, существующие на белом свет, в том числе и от самого Чака Норриса. Эту фразу Ира запомнила. Хорошо запомнила: действительно, достаточно знать пять-шесть приемов, чтобы уложить иного сластолюбца на асфальт. Впрочем, совершать такие подвиги Ире еще не доводилось…

– Вот и брудершафт приехал, – объявил тем временем лысый, перехватив столик у Али-бабы, подкатил его к тахте, на которой лежала Ира. – Пли-из!

Обнаружив, что Али-баба все еще здесь, маячит за спиной, лысый сделал досадливый жест рукой, будто отгреб от себя мусор, и Али-баба исчез.

В комнате находились два окна, оба были закрыты, хотя духота в помещении не чувствовалась – с одной стороны, спасали толстые стены, с другой, в доме была хорошая вентиляция. В следующий миг Ира обратила внимание, что сверху окно наполовину было прикрыто ребристой латунной решеткой, отлитой «с чувством, с толком», вполне возможно – опускающейся.

Лысый отставил в сторону свою костяную клюку и взял в руку бутылку. Громко прочитал название, тиснутое золотом на этикетке:

– «Мадам Клико».

Это было, как слышала Ира, одно из самых дорогих шампанских в мире.

– Вы когда-нибудь пили «Мадам Клико»? – спросил лысый.

Этого шампанского Ира не пробовала никогда, но тем не менее ответила, стараясь, чтобы голос ее прозвучал как можно суше и небрежно:

– Неоднократно!

У лысого удивленно дернулась и поползла вверх одна бровь, изогнулась кокетливой птичкой. Он покачал головой:

– Однако!

– Однако, – подтвердила Ира.