Он словно не слышал свиста настигающей сторожевик гранаты, вытянувшееся лицо его было бледным – Мартиненко не был похож на знакомого всем балагура и любителя розыгрышей, которого боялись даже офицеры.
– Мартиненко! – крикнул капитан-лейтенант. Ему показалось, что матрос мертв.
Мартиненко открыл глаза, по-боксерски выпятил подбородок.
Свист гранаты нарастал, он теперь вгрызался не только в уши – вгрызался даже в кожу, проникал в поры, запутывался в волосах, в корнях их, в складках одежды.
У Мослакова отлегло от сердца: слава богу, Мартиненко жив.
– Мартиненко, быстро в машинное отделение, – скомандовал он. – Принеси оттуда отвертку! Иначе они добьют нас быстрее, чем мы им ответим, – Мослаков вспомнил, что Мартиненко зовут Станиславом, и добавил просяще, совсем не по-командирски: – Быстрее, Стас!
Тот кивнул, на четвереньках прокатился по палубе и исчез. Хайбрахманов продолжал сидеть на палубе, вытянув ноги и плотно прижавшись спиной к металлической стенке. На свист гранаты он также не обращал внимания.
Капитан-лейтенант невольно отметил, что время остановилось. Ну, сколько может лететь сюда граната с «дагестанца»? Три секунды, четыре, пять?
Пять, и не больше, а такое ощущение, что с момента выстрела прошло не менее получаса.
Граната шлепнулась в воду в пятнадцати метрах от борта «семьсот одиннадцатого», взбила узкий оранжевый султан брызг и взорвалась. Над водой понесся черный клокастый дым. Несколько осколков достали до сторожевика, с грохотом прошлись по борту, один всадился в правый ствол пушки, взбил веер искр, соскользнул вниз, на металл палубы, завертелся, будто живой, у ног Мослакова. Хайбрахманов, сидевший у серой металлической стенки, дернулся и вскрикнул. Мослаков кинулся к нему:
– Что, Фарид?
– Задело… Снова задело.
Он ухватился одной рукой за плечо, сжав пальцы. Между ними проступило несколько капель крови.
– Вот е-мое! – у Мослакова с собой не было даже индпакета. Он выругался, оглянулся с надеждой, словно бы хотел увидеть прикрепленную к борту аптечку либо фельдшерскую сумку, застонал с досадою. Хотел было бежать в рубку, но не успел – на него свалился вымахнувший из-за угла Мартиненко.
В руке он держал отвертку с прозрачной плексигласовой ручкой.
– Товарищ кап…
Мослаков не дал ему договорить, перехватил отвертку.
– Стас! Фарида снова ранило! Дуй срочно в рубку за аптечкой!
Эх, Акопова бы сюда – медбрата, знающего что почем в медицине… но Акопова на сторожевике не было – остался на берегу: подошла пора дембеля – радостной штуки для всякого служивого.
Втянув сквозь зубы воздух, Мартиненко ошарашенно помотал головой и исчез. Капитан-лейтенант тронул Хайбрахманова пальцами: «Потерпи малость, сейчас тебя Мартиненко перевяжет» и переместился к пушке.
Обломок зубца Мослаков выковырнул легко, тот, поддетый отверткой, сам вывалился наружу, а вот пуля, мягкая, со сплющенной оболочкой, сидела в шестеренке прочно. Мослаков попробовал поддеть ее отверткой, раскачать, но не тут-то было. Мослаков приподнялся, проворно переместился к борту, глянул на солнце.
Из-под красных секущих лучей словно из зловещей плоти на сторожевик шли два катера. Третий, продолжая грязно чадить, оставался на месте. Капитан-лейтенант покосился на Хайбрахманова. Тот сидел в прежней позе, прижав руку к плечу и закрыв глаза. Мослаков вновь переместился к пушке.
Воткнул отвертку между зубьями, попробовал расшатать шестерни – не удалось, шестерни были насажены на ось мертво. Он попробовал вогнать острие отвертки в саму пулю, в свинец, отщипнул немного мягкого металла – крохотный кусочек, – бросил его под ноги.
Тем временем вновь подоспел запыхавшийся Мартиненко, прильнул к Хайбрахманову, начал стягивать ему бинтом плечо.
– Терпи, Фаридус, до свадьбы все заживет, – забормотал Мартиненко квело, сам не веря в то, что говорил, поморщился от сострадания к товарищу и, захватив открытым ртом побольше воздуха, резко выдохнул и продолжил свое бормотанье: – Терпи, казак, атаманом будешь!
Мослаков тем временем отщипнул от пули еще кусочек свинца, отбил его за борт, затем, закряхтев, перевалился через пушку, вцепился пальцами в торчок рукояти, подергал его в одну сторону, потом в другую, пробуя провернуть шестеренку… Не получилось. Надо было выковыривать свинец дальше.
Сердце колотилось громко, вламывалось в голову, норовя снести затылок, глаза выедал пот, Мослаков сопел, плевался, сипел, отползал к борту, привставал, вглядываясь вперед, – скоро ли они войдут в соприкосновение с хищными белоснежными катерами – и вновь с отверткой отползал назад, к пушке с заклиненными стволами.
Благополучно отковырнув отверткой еще два куска свинца, потом клок медной рубашки, потом еще небольшой клочок…
Если бы это делать дома, в Астрахани, на причале, нежась в шортах на солнце и обливая себя водой из шланга – это один коленкор, а здесь, под пулями – коленкор совсем другой. Мослаков застонал от досады, вновь вогнал отвертку между шестеренками, стараясь вытолкнуть остаток пули.
– Ну! Ну! Ну!
На носу сторожевика, задыхаясь и частя, по-собачьи затявкала скорострельная пушчонка. От этого тявканья сделалось легче. Балашов не растерялся, достойно встретил катера, похожие на хищных белобоких касаток.
Над головой у Мослакова просвистело несколько пуль. Он невольно поймал себя на мысли, что пригибаться надо было раньше.
У одного из катеров была срублена мачта – Балашов действительно оказался метким стрелком… Молодец, мичман!
В бок рубки всадилась струя пуль, взбила длинный сноп искр, несколько пуль, отбитых металлом, шлепнулись на палубу, заскакали резво и опасно. Мослаков дернул головой – показалось, что в череп воткнулось несколько гвоздей. Глянул встревоженно на матросов – не зацепило ли их рикошетом? Нет, не зацепило.
– Ну, давай же, ну! – засипел он натуженно, выковыривая отверткой остатки пули, сплюнул себе под ноги – пуля не поддавалась. Мослаков застонал, стиснув зубы, будто в жестокой уличной драке: – Ну!
Да, на катерах-быстроходах стояло современное оружие – пулеметы с глушителями. С такими пулеметами Мослаков еще не встречался – слышать о них слышал, читал в специальной литературе, но встречаться не встречался.
С одного из катеров – того, что обходил сторожевик слева, – принеслась беззвучная дымная очередь, сшибла с рубки воздушную ловушку, черную железную коробку, в которой были спрятаны старые семафорные флажки, коробка быстролетной птицей умахнула в сторону и исчезла. Кроме шипения, от струи не исходило никакого звука, следом за шипением раздался хлесткий громкий стук – это пули врезались в металл. В ноздри шибануло едким горелым духом.
– Ну, миленькая, – застонал Мослаков снова, поддевая отверткой пулю, – давай, давай, вылезай из своей норы… Давай! – Ну! Ну!
Пуля сидела прочно.
Капитан-лейтенант вытер ладонью мокрый лоб, фуражка сорвалась у него с головы, шлепнулась на металл палубы козырьком вниз, перевернулась и застыла. Еще чуть-чуть – и унеслась бы вниз, в воду. Он громко втянул в себя воздух, зашамкал старчески губами и сам себе показался в этот момент стариком – слишком тяжело ему сделалось. Мослаков протестующе замотал головой и начал бить кулаком по отвертке, по торцовой части ручки, стараясь выколотить пулю.
– Ну! Ну! Ну!
Скосил глаза в сторону – как там Мартиненко с Хайбрахмановым? Живы ли? Оба были живы.
Мартиненко, перевязав Фарида, сидел теперь рядом с ним.
– Стас! – крикнул Мослаков матросу. – Передай Балашову, пусть немедленно раздаст всем автоматы. Всей команде. Нас, похоже, собираются взять на абордаж.
Мартиненко вскинул голову, в глазах его блеснул огонек – он любил драку, вскочил проворно, но остановил себя, виновато коснулся рукой забинтованного плеча Хайбрахманова.
– А как же Фарид?
– С Фаридом пока побуду я.
Мартиненко исчез.
Капитан-лейтенант вновь начал бить кулаком по ручке отвертки: ахая, обливаясь потом, он лупил и лупил по тупому широкому концу отверточной рукояти, пока не промахнулся и не врезался мякотью кулака в шестерню. Замычал невольно: острый заусенец впился ему в кулак, в кожу, раскровянил ее, у него перехватило дыхание – хоть и мелочь это, заноза, всадившаяся в кулак, а боль приносит такую же, как и пуля.