Он отсосал кровь и вновь ударил кулаком по пятке отверточной рукояти.

С пятнадцатого или шестнадцатого удара, когда пятка стала мокрой и скользкой от крови, отколупнул еще маленький кусок свинца вместе с облаткой, кашлем прочистил себе горло, освободил дыхание. Именно этот, последний кусок принес ему странное удовлетворение, будто он одержал победу в неком неравном бою. Впрочем, так оно и было.

Осталось выколупнуть еще немного, совсем чуть-чуть, небольшую затупленную плошку, тусклым пятном посвечивающую из темного, съеденного зубчатой железной дугой пространства. Мослаков вновь наставил на пулю отвертку, ударил кулаком по рукояти и сморщился – он не только рассадил себе мякоть, он отбил всю руку.

– Нич-чего-о, – просипел он под нос едва слышно, ударил по пятке рукояти сильнее, – нич-чего-о… Не дано мыши съесть слона, даже если он – вареный.

Приподнялся глянуть, как там Хайбрахманов, и вновь успокоенно опустился на корточки. С Хайбрахмановым все было в порядке.

Вскоре поддалась и плошка – выскочила по ту сторону шестеренки и юркнула вниз, ударилась о дно кожуха. Мослаков облегченно вздохнул. Отер рукою лоб. Сзади вновь раздался гулкий удар, словно кто-то хлопнул кулаком по небу, тяжелый низкий звук покатился по воде, настигая сторожевик, взвихрил безмятежную светлую гладь, и Мослаков почувствовал, как у него горько дернулась одна половина рта: «дагестанцы» были тоже вооружены основательно.

Не исключено, что через пару минут они выкатят из трюма гаубицу и выстрелят по пограничникам крупнокалиберным снарядом.

– Ладно… ладно… Раз так, то ладно… – бессвязно забормотал Мослаков, попробовал, действует ли рукоять вертикальной наводки. Она действовала, и Мослаков начал лихорадочно опускать тяжелые, покрытые серой «морской» краской стволы пушки. Приник к окуляру. «Дагестанцы» в оптике были видны как на ладони. Пушка у них была автоматической, редкой – такие среди старых пушек не встречаются, с электромотором для подачи боезапаса, со специальным охлаждением. Вполне возможно, она была где-то взята как трофей.

Немного провернув колесо вертикальной наводки, Мослаков поймал в окуляр ровную кромку моря и словно припаявшегося к воде, грузно осевшего в ней «дагестанца». Над чумазой коробкой еще продолжал висеть густой дым выстрела.

Резкий свист, взрезавший воздух, будто нож податливое спелое яблоко, неожиданно оборвался. Сделалось пугающе тихо. В страшной тиши этой было даже слышно, как журчит, булькает, пенится вода за бортом, а в глубине корпуса, будто в железном сундуке, постукивает хорошо смазанный двигатель.

Мослаков хорошо понимал, что означает эта странная и страшная тишина.

Сторожевик сейчас будет накрыт снарядом. Мослаков застонал от досады – он проигрывал во времени «дагестанцу». В следующую секунду он нажал на педаль пуска. Пушка затряслась нервно, выплюнула в воздух сразу четыре снаряда. В лицо капитан-лейтенанту ударил горячий дым. Мослаков запоздало нырнул вниз, отдышался, потом вновь прильнул к окуляру.

Справа по борту, обдирая его, вспухла длинная огненная полоса, встряхнула корабль один раз, потом другой, едва не перевернула его, обожгла Мослакову голову – у него задымились волосы. Хайбрахманова втиснуло в металлическую стенку так, что он даже привстал с открытым ртом и повис на этой стенке, будто на гвозде. По палубе во все стороны с грохотом разлетелся боцманский скарб, без которого на корабле не навести чистоту.

В воздух взвился длинный упругий конец, расплелся на лету – оборвался верхний леер. Мослаков покрутил гудящей, чужой от боли головой и снова нажал ногой на педаль пуска.

Пушка вновь послушно выплюнула четыре снаряда: два из одного ствола и два из другого.

В это же время над чумазым «дагестанцем», в которого Мослаков пустил первые четыре снаряда, взвился красный стяг, будто над революционным кораблем семнадцатого года. В следующий миг стало видно, что это огонь. Пламя. Жирное красное злое пламя, словно на «дагестанце» вспыхнул мазут. Только дыма почему-то не было, лишь пламя.

– Попал! Попал! – радостно заплясал у орудия Мослаков.

С двух других «дагестанцев», как с боевых кораблей, также ударили по сторожевику – залпом, словно сговорившись. Мослаков приник к окуляру и, задыхаясь, завращал рукоять горизонтальной наводки орудия – надо было как можно быстрее поймать в прицел очередного злобного «дагестанца».

Сторожевик качнуло в одну сторону, потом в другую, море в оптике задвигалось, будто живое, как бы стремясь увести чумазую консервную банку из-под удара. Мослаков, стиснув зубы, продолжал вращать рукоять горизонтальной наводки.

Наконец поймал. Расшлепистая черная коробка с разваленными бортами тяжело бултыхалась в воде, на ее носу суетились люди, устанавливая сразу два станковых гранатомета. Внутри этого катера, казалось, находился целый оружейный склад. Мослаков почувствовал, как что-то кольнуло его в затылок, следом сильно и протяжно, будто от холода, заныли зубы.

Один из гранатометчиков подпрыгнул, люди, окружавшие его, поспешно разбежались, и в сторону «семьсот одиннадцатого» полетел хвостатый огненный комок.

– Ну, трескоеды! – Мослаков выругался, нажал на педаль пуска.

Пушка выплюнула из двух стволов по снаряду, на мгновение умолкла и снова выплюнула по снаряду.

Чумазый «дагестанец» оказался будто заколдованным. Один снаряд лег около одного его борта, подняв высокий фонтан воды и опрокинув его прямо на суетящихся людей. Второй – лег около другого борта и также поднял фонтан, но завалить его на чумазую жестянку у снаряда не хватило сил, и огромный столб воды вертикально рухнул вниз.

Жестянка как ни в чем не бывало шла за сторожевиком, целя своим кривым носом в «семьсот одиннадцатого».

Только сейчас, запоздало, Мослаков понял, что и гранатометчики тоже промахнулись, – их опасный хвостатый шар ушел в небесные дали и оттуда кувыркнулся в воду с большим перелетом.

– Хы-ы-ы, – обрадованно засипел капитан-лейтенант, – не все козе на аккордеоне играть.

Слева раздалась автоматная очередь, несколько пуль пропели над головой Мослакова, и он прокричал надорванно, тонко, не узнавая самого себя:

– Мартиненко! Немедленно к орудию! Мартиненко!

Матрос Мартиненко, чумазый, с выпачканным сажей лбом, клешнястый, цепкий, похожий на краба, молча встал к пушке.

– Стой здесь мертво, – приказал ему Мослаков, – а я узнаю, что за автоматная стрельба тут образовалась. Не нравится мне эта стрельба.

А события в «эскадре» Оганесова развивались так.

Один из катеров-быстроходов был вдребезги разбит прямым попаданием снаряда – только рваные железки лихими птицами взвились в безоблачное небо и попадали в воду. От катера в несколько секунд остался лишь ребристый остов, да и к тому нельзя было подступиться – на ребрах резво плясали языки пламени. Среди ребер плавал кровавый обрубок – все, что осталось от Карагана, командовавшего этим катером.

Единственный человек, который спасся с этого катера, был Репа – белесый ушастый парень с рябым от угрей лицом. Его отбросило от катера метров на двадцать, он упал в воду и вынырнул из нее, будто поплавок; отчаянно размахивая руками, захрипел на все Каспийское море:

– Рятуйте! Люди добрые, рятуйте!

Футбольный тренер, услышав хрип Репы, выругался.

– Бросьте ему линь, в конце концов, – распорядился он. – Пусть только перестанет блажить.

Через несколько минут его втянули на катер Футбольного тренера. Кроме Репы, из экипажа Карагана в живых не осталось никого.

– Ну, блин! – Футбольный тренер сжал кулаки. – Ну, блин! – Лицо его было растерянным; не оборачиваясь, через плечо, он крикнул «быку», сидящему на связи: – Срочно выйди на Астрахань! Мне нужен хозяин!

На удивление Оганесов оказался на месте. И связь была хорошей – ни треска, ни писка, ни щелканья.

– Ше-еф! – взревел Футбольный тренер и умолк – что-то перехватило ему горло.

– Успокойся, гроссмейстер, – поняв, что с подчиненным не все в порядке, мягко проговорил Оганесов, – нет таких преград, которых мы с тобою, чемпион, не одолеем. Ну… Ну! Пришел в себя? Рассказывай, что произошло.