- И, тем не менее, насколько я знаю, вы всё время пытались выглядеть своего рода аскетом и стоиком.

   - Выглядеть, что за чушь. Это всего лишь моя идеология.

   - Бойся мягких постелей?

   - Именно. Роскошь изнеживает, удобства засасывают в себя и не дают вырваться. Но вот трудности наоборот. Трудности рождают злость, а злость опасна сама по себе. Слабые и озлобленные вот самый опасный тип врага, сегодня ты спокойно ложишься спать, не опасаясь их, а завтра с ужасом обнаруживаешь, что второе их качество осталось на месте, но вот первое развеялось как утренний туман, ибо ничто так резко не может измениться мире как сила и слабость. Вы хотите сокрушить нацию? Окружите её торговой блокадой, перекройте порты и дороги, обрежьте доступ ко всем ресурсам, которые они не могут найти у себя, и пусть половина их населения умрёт от болезней, холода и голода, чтобы вторая вонзила свои знамёна в руины ваших столицы, перерезав вам горло теми ножами, что вчера они точили, готовясь резать друг друга Чем хуже тем лучше, чем больше удобств тем меньше храбрости, а без храбрости нет и свободы. Если нация способна ненавидеть, значит, она жива, ибо живой человек, должен кого-то любить и кого-то ненавидеть, только трупу всё терпимо и всё безразлично. И поверь мне нет ничего хуже, чем выдавать малодушие за гуманизм.

   - Многие сочтут это безумием.

   - Безумие дурацкое слово, люди так часто бросаются к месту и не к месту, что оно уже потеряло полностью свой первоначальный смысл. Пойдёмте, выйдем, на улице такая прекрасная ночь.

   С этими словами он поднялся и медленно обошёл вокруг стола.

   - И ещё, можете объяснить мне ещё кое-что. Насчёт дирижаблей, с помощью которых вы выиграли войну?

   - И что же?

   - Как? В нашем мире, даже самые большие дирижабли не поднимали и сотни тонн, и то только при полёте на низких высотах.

   - Самые большие? - с недоверием спросил император, выходя на веранду. - А вы не думали сделать их ещё больше?

   - Ещё больше?

   - Ну да. Вам знакомо правило квадрата-куба?

   - Да но ...

   - Если мы увеличим линейные размеры корабля вдвое, то площадь обшивки и всех деталей увеличиться в четыре раза, а объём в восемь, следовательно, если изначально коэффициент полезной нагрузки составлял две десятых, то теперь он будет составлять шесть десятых, а общая грузоподъёмность повысится в двадцать четыре раза. На самом деле всё будет не так радужно из-за необходимого ужесточения конструкции, но всё равно впечатляюще. Мы строили дирижабли объёмом до миллиона кубометров, с полезной нагрузкой в четыреста восемьдесят тонн, чтобы было наглядней - это четыре тысячи стодвадцатикилограммовых бомб.

   - Но как вы могли строить дирижабли ещё больше чем 'Гинденбург' и 'Граф Цеппелин'. Да ещё в пять раз, даже с нашими технологиями это практически невозможно.

   - Цельнометаллическая конструкция, рифлёные алюминиевые сплавы.

   - Дирижабль Циолковского?

   - У вас это называется так.

   - Сукины дети! - воскликнул Семелесов и хлопнул себя по ладони, задрав одну и опустив другую руку. - Я так и знал, так и знал! Вы всё же построили его, чёрт побери!

   Тем временем они вышли во двор, оттуда прошли к калитке и очутились на улице. И вдруг Семелесову ударил в глаза необычайно яркий свет Луны зависшей над улицей вдали над горизонтом и превратившейся в разросшееся на полнебосвода пятно света, слепившие глаза, словно авиационный прожектор.

   - Пора возвращаться, - ровным голосом проговорил призрак императора. - Думаю, основное я тебе сегодня рассказал.

   - А что там, после? - спросил Алексей, завороженно смотря на Матиаса.

   - Э нет, братец, интригу я разрушать не буду, так и жить не интересно станет, когда знаешь конец.

   Он пошёл на свет и Семелесов машинально медленно побрёл за ним, как вдруг он увидел впереди силуэт женщины в белом платье. Они подошли ближе и теперь юноша мог внимательнее рассмотреть её, кожа и одежда женщины были такие же белёсые, как и у императора, но в ярком лунном свете уже нельзя было увидеть свечения. Её волосы были собраны в пучок и только две пряди по краям лба свисали вниз, и она улыбалась так хитро и надменно, при этом скромно держа руки сложенными перед собой.

   - Думаю, нет смысла её представлять, ты и так понимаешь, кто это, - произнёс Матиас, повернувшись боком к Семелесову и встав между ним и женщиной.

   Юноша осторожно сделал шаг вперёд и медленно приблизился к женщине, не сводя с неё глаз. Не произнося ни слова, она протянула ему руку, и он осторожно взял её, ощутив прикосновение, столь холодной и всё равно нежной кожи, и аккуратно поцеловал, после чего ещё стоя, опустив голову, проговорил:

   - Это большая честь для меня встретиться с вами, ваше высочество.

   - Как и для меня с вами, ваше превосходительство, - неожиданно ответил ему звонкий женский голос.

   Не понимая и не придавая в тот момент значения этим словам, Семелесов просто сделал шаг назад. Матиас, подошёл к ней и взял под руку, обернулся и, попрощавшись с Алексеем, вместе с сестрой направился в ту сторону, откуда исходил свет, пока они не начали, будто бы утопать в его лучах. И вдруг луна словно взорвалась и свет и без того яркий на мгновение усилился во много раз ударив в глаза Семелесову.

   От столь яркой вспышки он тут же вскочил и обнаружил, что сидит за кухонным столом, на котором стоят открытая бутылка виски и две рюмки, а по ту сторону стола стоит Крейтон и как-то странно на него смотрит.

   - Ты что, всё это один выпил? - спросил мантиец, беря бутылку за горлышко и чуть приподнимая её. - И почему из двух рюмок?

   Неожиданно в дверях появился заспанный Кистенёв и, зевнув, осмотрел кухню и сонным голосом не то спросил, не то констатировал:

   - Бухаете.

   - Уж лучше грешным быть, - произнёс Крейтон и, достав из шкафчика третью рюмку, поставил её на стол. - Будешь с нами?

   - Как будто у меня есть выбор.

   - Как говорят мантийцы лучше пить сегодня, ибо никто не может быть уверен, что сможет сделать это завтра, - продекламировал Мессеир, разливая виски по рюмкам.

   - Ну да, - поддержал, впрочем, весьма неуверенно Кистенёв. - За что пьём?

   - За Матиаса великого и за принцессу Мирцелию, - уверенно произнёс Семелесов, поднимаясь и беря в руку свою рюмку.

   - И за то чтобы где бы они сейчас не были они не видели того что мы сделали с Мантией, - добавил Крейтон, и, чокнувшись, залпом выпил. - Завтра начинаем готовиться к операции, будем готовить колья для укреплений.

   А через пятнадцать минут уже Клементина разбуженная голосами снизу, поднялась со своей постели и быстро набросив халат, направилась к лестнице, а снизу уже раздавался пьяный голос её мужа, которому невпопад вторили столь же пьяные голоса двух оболтусов, которых он откопал неизвестно где, эти строчки она уже успела запомнить:

  Не верь, красавица, всему что сказано,

  Им было, встретившись в тот день тебе,

  Тобой не спрошено, а им не названо,

  Зачем явился он в твоей судьбе.

   Она вышла на лестницу и, спустившись примерно до половины, увидела как на веранду ввались все трое, причём Крейтона, шедшего в центре под руки поддерживали двое остальных.

   - Куда вы его тащите, - строго произнесла девушка, - ему умыться надо и проспаться.

   Она спустилась вниз и, оттолкнув Семелесова схватила Крейтона за рубашку и потащила за собой к умывальнику, где резко подняла заслонку подставила голову Мессеира под струю, потом резко подняла, врезала две хлёсткие пощёчины, потом снова наклонила под струю и, подняв, осмотрела, после чего всучила в руки Кистенёву и приказала тащить в гостиную на диван.

   Сама же она села на кухне за стол, скрестив руки на груди. Когда Кистенёв, положив Крейтона, вернулся к ней и закрыл дверь, то вскоре из-за неё послышался уже намного более трезвый голос мантийца: 'Иноре атерес, несенто малите, немиро хали ...'