Глава двадцать четвёртая

Он почувствовал запах кофе. И не просто кофе, а кофе Йанто.

Он проснулся.

Всё его тело болело, голова раскалывалась. Он огляделся по сторонам, но рядом никого не оказалось. Ночью Гвен ушла.

Медленно, осторожно Джеймс сел. Он пошевелил плечом, потом наклонился и включил одну из ламп. На тумбочке лежали его часы, и он взял их. Почти десять утра. Он проспал довольно долго.

Осторожно, стараясь избегать боли, он свесил ноги и встал с кровати. На двери висел больничный халат.

— О, нет! — закричал Оуэн. — О, нет-нет-нет-нет-нет!

Он вскочил из-за своего стола, увидев Джеймса, вышедшего в основную зону Хаба.

— Что ты делаешь? — спросил он, подбегая к Джеймсу.

— Я проснулся, — сказал Джеймс.

— Очень мило. Иди обратно в кровать.

— Я не хочу.

— Послушай, приятель, когда доктор — вроде меня — укладывает пациента — вроде тебя — в постель, нужно там и оставаться. Это часть уговора.

— Я в порядке.

— Ты возвращаешься в постель, — сказал Оуэн. — Это первое. Потом я провожу несколько стандартных анализов. А потом и только потом я скажу, в порядке ли ты.

— Можно мне кофе? — спросил Джеймс. Он видел у кофеварки Йанто, занятого делом, и помахал ему. Йанто помахал в ответ.

— Нет, нельзя, — сказал Оуэн и стал подталкивать Джеймса к дверям.

Джеймс увидел Джека в его кабинете. Дверь была закрыта, и Джек увлечённо беседовал с кем-то по телефону.

— А Джек что делает?

— У него шило в заднице, — ответил Оуэн. — Все эти тайны с той предупреждающей штукой. Он звонит по телефону.

— Кому?

— О, можно подумать, он мне рассказывает, — отрезал Оуэн.

— Но как ты думаешь?

— Пентагон, НАСА, проект «Синяя книга»[76], НАТО, ЮНИТ, Международный спасательный комитет, Звёздный флот[77] и Крепость Уединения[78], — ответил Оуэн. — Но это всего лишь мои безумные предположения.

— Где Гвен? — спросил Джеймс.

— Она уехала с Тош. Просила меня передать привет. И ещё поцелуй, но к этому я не готов.

— Куда она поехала?

Полковник Джозеф Пейнтон Косли выглядел таким же неприступным, как и его дом. Лет пятидесяти, суровый, с огромными усами, которые подходили к его армейскому наряду, он смотрел на Гвен, положив руку на эфес своей кавалерийской сабли, словно ожидая, что в любую минуту она может выкинуть что-нибудь нехорошее.

— Это он в 1890 году, — сказала Тошико, прочитав надпись на табличке.

Гвен сложила руки на груди и продолжала смотреть на огромную картину в позолоченной раме.

— Он немного похож на…

— На кого? — спросила Тошико.

— Засранца, — сказала Гвен. — Он не похож на парня, от которого можно ожидать, что он знает тайну о судьбе мира. Больше напоминает человека, который знает, как высечь кнутом своего слугу или воткнуть штык в какого-нибудь африканца.

— «Высечь кнутом своего слугу»? — переспросила Тошико.

Гвен бросила на неё взгляд.

— Я знаю. Я с самого начала понимала, что это будет звучать по-дурацки.

— По крайней мере, здесь нет Оуэна, — сказала Тошико. — А то он записал бы это в свою маленькую книжечку убогих эвфемизмов.

В длинном, отделанном деревянными панелями холле было темно и тихо. На стенах над величественной, отгороженной верёвками мебелью висели другие старые картины. В большие окна били крупные капли утреннего дождя. Из ближайшей комнаты слышался голос гида из «Cadw»[79], ведущего экскурсию.

Тошико листала купленный ею путеводитель. Она выбрала толстую дорогую книгу вместо тоненькой брошюры с картинками.

— Ну, — сказала она, — как бы он ни выглядел, он — человек. Может быть, у него были скрытые качества? Может быть, художник отнёсся к нему несправедливо?

— Может быть, он и сам не знал, что это за штука, и потому отдал её Торчвуду?

Они пошли дальше. Тошико кивнула на картину поменьше.

— Это жена полковника.

— О! — воскликнула Гвен. — Бедняжка. Как ты думаешь, её можно было бы заставить улыбнуться, если бы её муж не проводил так много времени за избиением своего слуги?

Тошико фыркнула.

— Он был англичанином? — спросила Гвен.

— Конечно, — ответила Тошико. — Этими землями владело несколько поколений его семьи. Они были богатыми дворянами. Кажется, он поступил мудро, инвестировав средства в уголь и судоходство, не оставив при этом службу в армии. Погоди… — она пролистала путеводитель. — Да, на этом месте стоял старый дом. В 1868 году полковник снёс его, чтобы построить здесь новый, в викторианско-мелодраматичном стиле.

— Это как архитектурный стиль, да?

— Точно.

Косли Холл находился в пятидесяти минутах езды на запад от города, в парковой зоне за Гвенфо. Тошико и Гвен прибыли туда в половине десятого и проехали через внушительного вида ворота по длинной подъездной дороге к дому, скрытому за рядами деревьев. Прежде, чем купить путеводитель, Тошико вкратце рассказала об этом месте. Она объявила, что ворота «были специально привезены из Карпат», а хозяйственные постройки к западу от дома были «псарней для охотничьих такс, принадлежавших семье Косли». Теперь дом и прилегающие к нему территории находились на попечении «Cadw», согласно завещанию последнего представителя рода Косли, который умер в 1957 году от «чрезмерного франтства».

— Не смеши меня, я не в настроении, — сказала Гвен, смеясь и вылезая из машины.

Гораздо смешнее оказалось то, что купленный путеводитель подтвердил слова Тошико. Может быть, ворота на самом деле не были карпатскими, а таксы в действительности оказались гончими, но в остальном она была близка к истине. Последний из рода Косли, Уильям Пейнтон Косли, завещал своё имение Короне после смерти от инсульта в 1964 году.

Вход в дом и на территорию поместья был бесплатным, хотя оплата поощрялась. Они спросили у гида из «Cadw» на кассе — молодой светловолосой студентки в серьгой в носу — есть ли какие-нибудь бумаги или записи тех времён, когда был жив полковник. Девушка ответила, что не знает, есть ли что-нибудь в составе экспозиции или доступное для исследования. В библиотеке были кое-какие книги, но они в основном датировались 1920–1930 годами, когда последний из Косли, Уильям, собирал коллекцию работ по геологии.

Гвен и Тошико бродили по поместью час или два. Как только они оказывались вне поля зрения других посетителей или экскурсоводов с их группами, Гвен тайком доставала из кармана плаща портативный сканер и водила им повсюду — с нулевым эффектом.

В конце концов они остановились в гостиной и уставились на обеденный стол, сервированный хрусталём и серебром на сорок человек, которые так и не должны были сюда явиться. Откуда-то сзади, из коридора, доносился голос экскурсовода. Где-то захлопнулась дверь.

— На самом деле, я немного расстроена, — сказала Гвен. — Джек говорил, что здесь ничего нет, и был прав. Конечно же. Не знаю, о чём я думала, что мы могли тут сделать. Представь себе, как тщательно он тут уже всё обследовал.

— Попробовать стоило, — ответила Тошико. — Твоя логика была безупречна.

Они вышли из пышно украшенного викторианского особняка, в последний раз задержавшись перед портретом полковника Джозефа Пейтона Косли.

Гвен посмотрела портрету прямо в глаза.

— Что ты знал? Что ты говорил? Откуда это взялось? Кто дал тебе это? И что это, по-твоему, была за хрень?

— Зачем ты разговариваешь с картиной? — улыбнулась Тошико.

— Бог его знает. Мне от этого как-то легче. Пойдём.

Они проходили мимо стойки администратора, мимо открыток и книг о королях и королевах, мимо новеньких точилок, когда их окликнула светловолосая студентка с серьгой в носу.

— О, вот вы где, — сказала она. — Я думала, вы уже ушли. Я спросила о вас у мистера Бивена, то есть о вопросах, которые вы задавали. Подождите минутку.

Девушка взяла рацию.

— Мистер Бивен? Нет, они ещё здесь. В приёмной. Хорошо, дорогой.

Она положила рацию на место.

— Он сейчас придёт, — сказала она.

Мистер Бивен пришёл пять минут спустя. Это был невысокий, опрятный мужчина с седыми волосами, впалыми щеками и мешками под глазами, которые делали его похожим на землеройку. На нём был пуловер экскурсовода «Cadw».

По его словам, он был начальником сотрудников Косли Холла с 1987 года и кое-что знал об этом месте.

— Элли сказала, что вы спрашивали о семейных записях. Бумаги, дневники и всё такое, да?