— Особенно то, что касается полковника, — ответила Тошико.

— Вас интересует старый Джо? Он был настоящим мужчиной. Индия, Дальний Восток, Южная Африка. Он воевал за освобождение Мафекинга[80] под началом Баден-Пауэлла[81].

— Мы слышали об этом, — сказала Гвен.

— Что вы можете рассказать нам о нём? — быстро встряла Тошико.

— Очень принципиальный человек, — серьёзно ответил мистер Бивен. — Честный и убеждённый в том, что его задача — защищать королевство и его народ. Он был удивительно великодушен к местным жителям и людям, которые трудились на его землях. Я думаю, ему нравилось чувствовать себя местным лордом, правящим своей вотчиной. Очаровательно старомодное понятие о старой доброй феодальной системе. Думаю, он смотрел на мир сквозь розовые очки, что было свойственно для поздней викторианской эпохи. Романтичные мечты о классической Британии, которая на самом деле никогда не существовала. Он очень любил картины прерафаэлитов, как ни странно. И всё, что связано с эпохой короля Артура…

— Очень интересно, — соврала Гвен.

— Старый Джо был в своей семье не первым, кто мыслил таким образом, — продолжал мистер Бивен, оседлавший любимого конька. — Его отец и дед считали себя принцами пограничья. Как в старые времена, Валлийская марка[82]. Благородные солдаты, охраняющие границы между территориями. Полковник был очень увлечён этой идеей.

— Значит, люди вроде него обычно оставляют журналы и дневники, правда? — спросила Гвен.

— Ну, мы знаем очень много о его жизни и карьере. Записи Британской армии очень подробны. И его интересы в области семейного бизнеса тоже тщательно документировались. Коммерческая палата, муниципальные архивы.

— Но личные записи?

— Вот именно поэтому я так заинтересовался, когда услышал, что вы спрашиваете об этом. Всегда существовали предположения, что полковник Джо вёл достаточно подробные дневники, в которых тщательно описывал свою жизнь, но нам так и не удалось их найти. Затем, совершенно случайно, примерно лет шесть назад, один из членов команды обнаружил один счёт в старой бухгалтерской книге, датированной 1904 годом. Этот счёт относился к перевозчику, которого наняли для транспортировки, хм, «прочих личных вещей» — кажется, так там говорилось, отсюда в Лонг Марш под Манчестером. Это было очень захватывающе.

Гвен и Тошико переглянулись.

— Могу себе представить, — деликатно заметила Гвен.

Мистер Бивен улыбнулся.

— А, видите ли, полковник умер в 1904 году. Косли Холл унаследовал его сын Эрнест, а его вдова, Фрэнси, собрала вещи и уехала. Остаток своей жизни она прожила со своими родными, Кассонами, хозяевами Лонг Марш. Небольшие исследования позволяют предположить, что она забрала с собой множество личных вещей своего покойного мужа. Например, журналы.

— Значит, — сказала Гвен, — вещи полковника Косли хранятся в этом Лонг Марш?

— К сожалению, нет, — мистер Бивен снова улыбнулся. — Если бы всё было так просто. Если бы так было, я бы давно сам поехал туда и взглянул на всё это. Нет, Лонг Марш перестал существовать примерно в 1930 году. Кассоны разорились — кажется, они занимались кораблестроением. В любом случае, семья потеряла все свои сбережения. Поместье Лонг Марш быстро пришло в упадок, его снесли, и теперь, кажется, там находится кинотеатр. Бо́льшая часть их имущества была продана в счёт долга, но содержимое библиотеки и все семейные документы подарили Манчестерскому музею, где они хранятся по сей день.

— В составе экспозиции? — поинтересовалась Тошико.

— Нет, нет. Ни в коем случае. Они находятся в хранилище и не занесены в каталоги. Я знавал студентов и нескольких потенциальных биографов, которые получили лицензию на исследование катакомб. Неблагодарное занятие. Но последним из этих людей был Брайан Брейди, который работает над полной биографией. Он довольно часто здесь появляется, хотя сам живёт где-то в Манчестере. Он сказал мне, что нашёл довольно много интересного материала. Если хотите, я могу дать вам его номер…

— Ну ладно, — сказала Тошико, когда они шли по гравийной дорожке к внедорожнику. — Попытаться стоило.

Гвен вытащила телефон и набрала номер, который дал ей мистер Бивен.

— Ты ведь это не всерьёз? — спросила Тошико.

— Подожди, — сказала Гвен, подняв руку. Она покачала головой и опустила телефон. — Нет, там только автоответчик.

Они сели в машину.

— Ты серьёзно собираешься ехать в Манчестер за какими-то старыми дневниками? — спросила Тошико.

— Нет, — ответила Гвен. — Это было бы глупо. Я просто хочу, чтобы это не было единственной ниточкой, которая у нас есть. Ненавижу возвращаться к Джеку с пустыми руками, особенно когда он сказал мне, что я вернусь с пустыми руками.

Тошико завела мотор.

— Ты знаешь, что доказательство неправоты Джека не является главной целью нашей работы?

— Вот чёрт. Правда? — сказала Гвен.

Джеймс посмотрел на Оуэна, когда тот снова вошёл в палату.

— Ну? Смогу ли я снова играть на скрипке?

— Как долбаный Максим Венгеров[83], приятель, — сказал Оуэн. — Твой неподтверждённый диагноз — что ты в порядке — оказался абсолютно верным. Сегодня утром я не обнаружил ничего, что могло бы меня обеспокоить.

— Так я могу одеваться и уходить?

— Ага. При условии, что ты не будешь напрягаться. Вообще не будешь.

— Хорошо.

Оуэн повернулся, чтобы уйти.

— Эй, — сказал Джеймс.

— Что?

— Насколько подробные эти тесты?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Оуэн.

— Насколько подробны эти анализы, которые ты провёл для меня? Или для кого-нибудь другого в такой же ситуации?

— По шкале от одного до десяти?

— Да.

— Шесть-семь, — ответил Оуэн, пожав плечами. — Я имею в виду, они довольно хорошие, не просто стандартное исследование крови или КТ, а действительно тщательная оценка.

— И что они должны обнаружить?

— А что ты хочешь, чтобы они обнаружили? — спросил Оуэн, озадаченно глядя на Джеймса. — В чём дело? Ты меня пугаешь.

Джеймс открыл рот, чтобы ответить, и засмеялся. Он посмотрел на пол, а потом снова на Оуэна.

— Что? — спросил Оуэн с полушутливым разочарованием, взмахнув руками.

Джеймс поджал губы.

— Ты не мог бы… ты не мог бы ещё раз меня обследовать? Более критично? Более тщательно?

— Насколько тщательнее? — поинтересовался Оуэн.

— По шкале от одного до десяти?

Оуэн кивнул.

— А ты как думаешь? — спросил Джеймс.

Оуэн поднял брови и присвистнул.

— Вот дерьмо. Зачем?

Джеймс сделал глубокий вдох, прежде чем ответить, как будто ему нужно было убедиться, что он поступает правильно.

— Мне кажется… — начал он. — Господи, не могу поверить, что доверяюсь именно тебе.

— Преимущество взаимоотношений «доктор — пациент».

— Да. Но несмотря на это.

Оуэн поджал губы и указал пальцем на дверь.

— Значит, ты хочешь, чтобы я привёл Джека?

— Нет. — Джеймс встал, немного походил по комнате и снова сел на стул. — Нет, только не Джека. Не сейчас. Ты должен помочь мне с этим, Оуэн. Если всё будет нормально, Джеку не нужно будет знать об этом. И Гвен тоже. Это будет наш секрет. Тогда тебе можно будет время от времени выставлять меня идиотом, и никто не будет знать, почему.

Оуэн нахмурился. Он закрыл дверь палаты, взял из угла второй стул и поставил его напротив Джеймса.

— Ладно. Ты сейчас несёшь какой-то бред. Что происходит?

— Я боюсь, — сказал Джеймс.

— Чего? — спросил Оуэн.

— Себя.

Днём, после обеденного наплыва посетителей (хотя в «Династии Мугал» серьёзного наплыва посетителей в обед никогда не случалось), Шизней удалось улизнуть сразу же, как только она убрала последние тарелки. Люди вокруг были заняты каждый своим делом. Мать отправилась за покупками на вещевой рынок. Отец, как обычно, воспользовался затишьем, чтобы почитать свежую газету, прежде чем приступить к вечерней смене. Он читал, сидя в ресторане в одиночестве, включив радио.

Шизней пробралась наверх. Она слышала доносившееся издали бормотание маленького транзистора.

«Династия Мугал» раньше была двумя большими эдвардианскими таунхаусами[84], и во всех комнатах на верхних этажах сохранилась большая часть первоначальной обстановки и оформления, в том числе дверные ручки и замки. В каждой двери был врезной замок. Брат Шизней, Камил, постоянно ругался с матерью на тему личной жизни, и в конце концов начал регулярно использовать ключ от своей двери по назначению. Запертая дверь комнаты Камила никого не удивляла, особенно когда его не было дома.