Магазин «Зика» за три года разросся из одной комнаты в два больших зала, был красиво и со вкусом оформлен дубовыми панелями. Прилавки и полки высились до потолка. На них красовалось множество разнообразных сыров, колбас, под стеклом — свежая и копченая рыба. Отдельно разложен хлеб разных сортов, пирожные и торты. Все продукты высшего качества. Покупателей было много, хозяйка всем предлагала кофе.

В это время из задней двери вышел пожилой лысый мужчина, он посмотрел на компанию, подошел к столику и представился по — русски:

— Здравствуйте, я Зика.

Капусткер сразу задал вопрос, который его мучил:

— Там на улице негр продает дорогие швейцарские часы всего за двадцать долларов. Я часовщик, я в часах понимаю. Вы можете объяснить, что это значит, а?

Зика усмехнулся:

— Он продает подделку.

— То есть как подделку?

— А так: в футляры швейцарских фирм вставляют дешевые механизмы. А наивные люди покупают как настоящие швейцарские.

Капусткер даже присвистнул:

— Ловко придумано. И что же, этот черный парень сам все делает?

— Нет, он на хозяина работает. У хозяина есть часовщики, они вставляют механизмы в футляры, он раздает товар агентам — продавцам, те отдают деньги хозяину, он платит им часть. Таких продавцов у хозяина много по всему городу.

— И никакого наказания ни им, ни хозяину за это не бывает? — спросил Капусткер.

— С них ничего не возьмешь, они нелегальные эмигранты из Африки, английского не знают. Если полиция поймает — отберет часы, вот и все.

Перед уходом Лена дала им по плитке шоколада:

— Это от нас подарок вашим детям.

А Зика прибавил:

— Заходите с женами. Мы дадим вам скидку 10 %, как русским беженцам.

Они вышли. Капусткер встал возле продавца часов и некоторое время наблюдал, как подходили люди, выбирали часы, покупали. Он тоже сделал вид, что хочет купить, брал разные часы, внимательно их рассматривал. В это время невдалеке показался полицейский. Продавец выхватил у Капусткера часы, ловко сложил столик с товаром и убежал в сторону соседней улицы.

Часовщик рассуждал вслух:

— При мне за десять минут он продал пять штук. Это сколько же можно заработать такой продажей! Если швейцарский футляр с чужим механизмом обойдется даже в десять долларов, то на каждой паре часов можно заработать еще десять. Продал десяток — уже сотня, продал сотню — уже тысяча. Вот здорово!

А Лева Цукершток останавливался возле каждой парикмахерской, заглядывал внутрь, смотрел на оборудование, изучал прейскурант на входе.

— Вот это да! Обычная стрижка здесь стоит десять долларов. От десяти клиентов можно получить сотню. А я за день запросто постригу двадцать. Да еще бритье, мытье головы, опрыскивание одеколоном. Мне в Ивано-Франковске такое и не снилось.

Так, в размышлениях, они дошли до площади Колумба, которая находилась на пересечении Бродвея с 59–й улицей. В это время на площадь вышла шумная колонна из тысяч людей, они несли какие-то плакаты, что-то выкрикивали, приплясывали, шумели. Люди на тротуаре молча наблюдали происходящее. Один из них что-то проворчал на ломаном русском. Миша спросил его:

— Что здесь происходит?

— Это парад геев. Они требуют признания их прав.

— Кто такие геи?

— Ну, гомосексуалы.

Эмигранты опешили:

— Что вы такое говорите?! Как это может быть? Откуда вы знаете, что они эти самые?..

— Так они сами кричат об этом и требуют признания.

— Сами кричат?.. И им не стыдно показываться на людях?

— Не только не стыдно, они даже гордятся этим.

— Как это — гордятся?! Гордятся, что педерасты?..

— Да. Вон у одного на плакате даже написано: God loves gays! В смысле Бог любит геев.

— Ну да?! А вот та старуха с плакатом, она тоже лесбиянка?

— У нее на плакате написано: My son is gay, and I am with him all the way — «Мой сын гей, и я во всем его поддерживаю».

— Тьфу ты! Мать такое написала?.. А куда правительство смотрит?!

— Раньше, в шестидесятые, их не признавали, они собирались прямо напротив Белого дома и устраивали там пикеты. А потом, примерно с 1969 года, к ним стали относиться спокойней. Вон, видите, с ними в колонне идут официальные лица из мэрии, поддерживают, чтобы не допустить дискриминации, чтобы к ним относились как ко всем — принимали на работу, увольняли.

— Да их же арестовывать надо!

— Как это арестовывать? Почему? — удивился в свою очередь американец.

— У нас в России за это дело сразу «десятку» лепят.

— Что это значит?

— На десять лет в лагерь сажают, чтоб неповадно было.

— Ну, это вам не Союз, это Америка. Здесь свобода[41].

Пока Лева Цукершток присматривался к парикмахерским, его большая семья тоже гуляла по Нью — Йорку. Жена Рахиль повела двух младших детей играть на площадке, а восемнадцатилетняя дочка Рая пошла посмотреть на ярмарку под открытым небом. В школе она с удовольствием учила английский и неплохо говорила. Рая шла вдоль лавок с товарами и вдруг увидела столик, на котором стоял транспарант The Gay’s Synagogue (Синагога для геев). На столе лежала кипа брошюр про эту синагогу. Два молодых еврея — ортодокса зазывали народ к столику. Рая знала, что означает слово gay, смутилась, покраснела, отвела глаза. Но реклама так ее заинтересовала, что она все-таки подошла и задала вопрос:

— Эта синагога действительно существует или это шутка?

Один из них вежливо ответил:

— Нет, мисс, это совсем не шутка. Мы принадлежим к этой синагоге и приглашаем приходить к нам.

Другой парень услыхал русский акцент Раи и спросил по — русски.

— Вы из России?

— Да — а, — удивленно протянула она.

— Я тоже из России, — обрадовался он. — Меня зовут Хаим, а в России я был Ефим. Если вам удобней, говорите по — русски.

Рая разговорилась с ребятами. Современная девушка без особых предрассудков, она задавала много вопросов и чем больше беседовала, тем больше хотела знать про геев. Под конец она пригласила Хаима зайти к ним в гостиницу:

— Пойдемте со мной, расскажете больше.

— А я не помешаю?

— Да у нас никого нет — все ушли погулять. Интересно вы рассказываете. Значит, синагога у вас для своих? — продолжила она расспросы уже в номере.

— Ну да. Видите ли, большинство людей пока нас не понимают, считают нас не такими, как они. Но ведь и Оскар Уайльд, и Чайковский, и Сомерсет Моэм, и Гор Видал…

— Как? Они все тоже?!

— Ну, в том-то и дело. И Эйзенштейн, и Рудольф Нуриев, и Рок Хадсон, знаете такого актера? И многие другие.

— А я и не знала…

— Просто раньше не принято было говорить об этом. А теперь мы говорим открыто и даже имеем свою синагогу. А что такого? Ведь есть же клубы для геев.

— А я, например, могу ходить в вашу синагогу?

— Конечно! У нас все могут молиться по пятницам и субботам.

— Я приду. Мне это интересно, ужасно интересно.

В это время в номер вошла мать Раи с младшими детьми и своей 80–летней глухой матерью Ривкой на инвалидном кресле. Она пытливо уставилась на необычного гостя, он смутился и поспешно стал собираться. Рахиль проводила его долгим взглядом.

— Доченька, я хочу тебе что-то сказать.

— Что, мама?

— Ты еще очень молодая, и я хочу тебя предупредить.

— О чем?

— Чтобы ты была осторожнее со здешними мужчинами. Ведь так просто, ни за что, они не станут проводить с тобой время. Вот хоть бы и этот. Зачем ты его привела?

— Ах, ты про это… — Рая засмеялась. — Ну, этот не опасен. Он — гей.

— Гей? Что это такое? — удивилась мать.

— Гомосексуалист он, гомик.

— Не понимаю. Что такое гомик?

— Ты что, не знаешь? Ну, он это делает с мужчинами, — объяснила Рая.

— Что он делает с мужчинами?

Потеряв терпение, Рая выпалила:

— Спит он с мужчинами — вот что! Занимается с ними этим самым. Теперь поняла?