Глава 4

Солнце уже село и писать становится почти невозможно. Заключенным не полагаются свечки, благо небо сейчас безоблачно и луна хоть как-то освещает мою темницу. Хорошо еще, что мне дали листы с чернилами, правда писать приходится ногтем, но скоро это уже будет не важно. Продолжу повествование.

Когда мистер Глауб уснул, я решил подробнее изучить переносную библиотеку профессора. На глаза мне попался изношенный годами манускрипт. На нём стояла печать Балаура, божества, поклонение которому находится под запретом. Мои познания об этом забытом боге ограничиваются правилом: “Если видишь изображение, похожее на пирамиду, пронзенную трезубцем — или сожги его, или беги”. Ни почему так нужно делать, ни чем Балаур провинился перед остальным пантеоном и смертными — никто, наверное, уже и не помнил. Я с улыбкой взглянул на спящую фигуру профессора. Его фраза про “слепое подчинение трактатам” в последнее время слишком часто стала иметь почву под ногами.

Я раскрыл манускрипт и вздохнул от досады. Он был написан на руническом языке, к тому же некоторые руны стерлись, о чем свидетельствовали кляксы в тексте. Однако приглядевшись, я обнаружил на полях заметки мистера Глауба. Для столь щепетильного человека, профессор писал безбожно коряво. Его наклон постоянно скакал, слова неторопливо утекали вниз, пока достигали границы, а нажим и размер букв напрямую зависел от настроения мистера Глауба. Под скудным освещением лампы заметки были похожи на тараканьи следы, обладатели которых, сперва хорошенько нагулялись по чернилам, а затем, едва заслышав шаги, в панике разбежались. Можно было лишь сказать, что мистер Глауб явно был взбудоражен своим исследованием, но какие он сделал выводы?

Ох, если бы еще тогда, в карете, я попытался разобрать заметки профессора, то всех этих бед можно было избежать, но увы! Я свернул манускрипт и вернул его на прежнее место, зная принципиальность порядка у мистера Глауба. Внимание моё привлекла рукописная книга, посвященная камням душ. К счастью, в ней отсутствовали пометки профессора, а почерк автора, который почему-то подписался тремя рунами, был понятен. Хотя, вероятнее всего, это был перевод какого-нибудь древнего фолианта на всё том же руническом языке.

Я открыл книгу на случайной странице и горько пожалел о содеянном, потому что не понял ни слова из написанного. Весь разворот был заполнен разного рода терминами, эпитетами и транскрипциями слов с других языков. Я увидел знакомое эльфийское слово “Дорай”, имеющее множество значений, но наиболее точное — “Рожденный”, но на этом мои познания на эльфийском ограничены, потому я мог долго гадать, о чём шла речь в этом абзаце.

Я пролистал книгу и нашел лишь один рисунок, изображающий, как я понял, непосредственно кристалл-ловушку, для удержания душ. Рядом была приписка на общем языке (спасибо за это анонимному автору), которая гласила: “Когда-то прежде считалось, что камень душ действовал по примеру непроливайки…”, тем самым автор выдал, что перевод составлялся в течение последнего века, “…но это в корне неверно. Душа не обладает свойствами, характерными для традиционных агрегатных состояний. Она более соразмерима с пламенем свечи, то есть энергия в чистом виде, и как следствие Душа не подчиняется традиционным представлениям тела…”. Далее шли разного рода философские рассуждения на тему души, которые можно было вычитать в любой религиозной брошюре. Далее в книге не было ничего интересного, и я раздосадовано вернул её на прежнее место.

Мое желание изучать книги по анатомии тела, окончилось, едва я раскрыл книгу. Дам должное авторам, изображения выглядели реалистично, даже слишком. Поборов в себе рвотный позыв, я продолжил рассматривать книги. Но мне больше не попадалось что-либо занимательное.

Неожиданно мы подскочили на какой-то кочке, и до моих ушей дошел чей-то стон. Судя по всему, звук раздавался из мешка, что лежал под мистером Глаубом. Мне даже показалось, что он шевельнулся. Я окликнул профессора, но он продолжал мирно посапывать. Тогда я решил хоть одним глазком посмотреть на наш груз. Я опустился на пол, взялся за шнурок, которым был перевязан мешок, но тут мое запястье крепко схватила рука мистера Глауба.

— Сэмми, — сказал профессор, сверкнув глазами, — Я же сказал тебе, не трогай ничего.

— Но, мистер Глауб, когда мы подскочили на кочке, из этого мешка раздался стон!

— Стон говоришь… — задумчиво протянул профессор и отпустил мою руку. Я сразу же начал двигать своими пальцами, чтобы восстановить кровообращение. Ну и сила, — Сейчас посмотрю.

Профессор опустил руку на мешок, и что-то пробормотал.

— Ну всё, Сэмми, стонущие мешки не будут тебя беспокоить.

Мне не понравился тон, с которым он это сказал, но я решил промолчать. Мистер Глауб приоткрыл шторы и выглянул на улицу.

— Где-то через шесть часов мы будем на месте. Попытайся вздремнуть, потому что, когда мы доедем, нам будет не до отдыха.

Я хотел было возразить. Я взглянул на мешок, а затем встретился с глазами профессора и опешил. Они были холодны и властны, не терпящие какого-либо пререкания. Дрожащим голосом я проговорил:

— Д..да, м. мист. тер Г. глауб..

— Вот и умница, — в его глазах появились прежние добродушные оттенки. Он снова повернулся ко мне спиной и уснул. Я же какое-то время лежал на спине и задумчиво смотрел на лампу, покачивающуюся под потолком. Я еще не понимал, что у меня больше не будет пути назад. Невольно я стану соучастником омерзительного преступления. Но покачивание лампы убаюкало меня, и я погрузился в крепкий сон.