Утром в девять часов детей отправили на пастбище поить коров. На моем отце были короткие штаны и льняная рубашка, он бежал босиком по росистой траве. Вдруг появились красноармейцы и открыли стрельбу. Ребята постарше убежали, отец же не поспевал за ними. Какой-то старик подхватил его за руку, и они вместе кинулись в сторону стоявшего неподалеку дома. Но красноармейцы бросили в дом гранату, от взрыва беглецы попадали навзничь, отцу поранило лицо, а русские солдаты со штыками направились в их сторону. Отец со стариком были уверены, что теперь их убьют, но, страшась смерти, они успели перепрыгнуть через забор и скрыться в ближайшем бетонном подвале. Почему-то солдаты не пошли за ними.

В это же время бойцы истребительного батальона ворвались на хутор к Шасминым и подожгли дом. Мать семейства, Херта Шасмин, вместе с четырьмя детьми бросилась бежать, самую младшую, двухлетнюю дочку, она несла на руках. Солдаты устремились за ней, ударили в спину штыком, удар пришелся и по ноге ребенка. Бабушка подбежала к мертвой матери, чтоб выхватить у солдат девочку, но те метнули в ее сторону гранату, и старая женщина получила ранение в живот.

Мой отец рассказывал, что мать его друзей по играм еще утром была жива и приветствовала их словами: «Доброе утро! Хорошо, что ночь была спокойна». Кажется, они даже вместе пили утренний кофе. Далее солдаты двинулись в сторону хутора Похлака, где жила мать с двумя дочерьми, ее сын в порядке мобилизации был взят в Красную армию. Женщин поймали и вырезали им груди. О том, насиловали ли их, отец не знал, детям об этом не рассказывали.

Мой дедушка Эльмар и молодой хозяин хутора Сааре, чтоб спасти свои семьи, поспешили с дежурства в волостном центре домой. Но на дороге Паламузе-Эриквере по хозяину хутора Сааре неожиданно открыли огонь и ранили его, он снял рубашку, чтобы наложить повязку, но бойцы истребительного батальона добили его штыками. Красноармейцы подожгли все постройки на хуторе Сааре, а молодая хозяйка со своим сыном Алдором и дочерью Анне успели уползти по картофельному полю в рожь. Красная армия продвигалась дальше, в сторону маминого дома, до которого оста-валось примерно километров сорок. Наступала и немецкая армия.

Оставшись без матери и без дома, Шасмины поселились на хуторе у моего отца. После случившегося все угнетенно молчали, не в силах говорить. Слезы подступали к горлу. Отец соседского семейства устроился жить в картофельном погребе, установил здесь печку, ему хотелось как можно быстрее построить жилье для остальных членов семьи. Он работал целую зиму, и уже весной дети с бабушкой перебрались в новый дом.

30 июля, под вечер, мамина сестра-двойняшка Вайке была с коровами на пастбище. Когда отступающая из Паламузе Красная армия добралась до их родной деревни, моя мама находилась у старшей сестры Лейды. Все повторилось: вдруг началась стрельба, мама крикнула детям: «Бегите!» Откуда-то появилась соседка (позднее оказалось, что она сотрудничала с КГБ), схватила Вайке за руку и потащила в сторону леса – ей зачем-то вдруг понадобился пчелиный рой. А тем временем пули решетили стены дома. Тут Вайке заметила свою старшую сестру, устремившуюся ей на помощь. Коровы, лошади и овцы оставались на выгоне. Выли и заливались лаем собаки, но потом убежали и они. Вайке и Лейда четыре километра по лесным тропам пробирались за своей семьей, чтобы вместе спрятаться в каменном подвале у знакомых.

Неожиданно в небе появился немецкий самолет, сбрасывающий бомбы на красноармейцев, покружился над Чудским озером и открыл огонь по убегающим. Моя мама, крепко державшая за руку свою сестру-близняшку, рассказывала, что они никак не могли тогда понять, каким образом беженцы могут быть опасны для немцев. Когда они увидели падающую бомбу, мать крикнула им: «Ложись!» Моя мама вспоминала: «Мы легли, когда бомба уже взорвалась, или это взрывной волной нас бросило наземь.… Мы добежали до соседского подвала. Главное, было где укрыться, мы сидели на холодном каменном полу, в легкой летней одежде, босые. Так мы оказались между немецкой и русской армиями».

В УКРЫТИИ

Неделю мы провели в подвале, и тогда Лейда сказала, что надо набраться храбрости и сходить домой за одеждой. Моя мама до сих пор удивляется, откуда нашлась у них эта смелость. Хутора, мимо которых они проходили, были заполнены ранеными красноармейцами. Хлебные поля, которые еще неделю назад волнами колыхались на ветру (моя мама говорила, что ей нравилось смотреть на эти ритмичные движения, напоминающие песню или танец), теперь были растоптаны кавалерией и уже не могли отдать людям зерно.

Армия уничтожила весь домашний скот и птиц, не было даже собаки. Моя мама тихонько подзывала ее по кличке, но ее нигде не было видно. Из шкафов все было выброшено, простыни солдаты использовали на перевязки. В момент, когда беженцы вошли в дом, кто-то из солдат совал в рот муку, кто-то ел поставленное моей бабушкой тесто. Моя мать говорила, что все вокруг изменилось до неузнаваемости и выглядело совершенно удручающе, и солдаты выглядели как сумасшедшие, так как остались в немецком окружении, выбраться из которого им было сложно.

При виде такой картины сестры поспешили прочь из родной деревни. На обратном пути в лесу им повстречался молодой парнишка, бледный, в слезах, он рассказал, что по поручению комсомола он должен был гнать большое стадо коров из Выру за 100 километров в Россию. Угон скота в Россию был одним из тактических шагов Сталина. По пути часть коров попала под немецкую бомбежку, часть разбежалась, часть просто пала. Коров никто не доил, вымя разрывалось от молока. Паренек заблудился и теперь не знал что делать. Сестры позвали его с собой в подвал, но он боялся, что придут солдаты и расстреляют его. Он так и остался там, на лесной дорожке, перепуганный, и что с ним стало – неизвестно.

В одно воскресное утро, когда моя мама и ее семья вышли из укрытия, они заметили, что над лесом со стороны деревни поднимается дым. Их мать с криком «Теперь сожгут и нашу деревню!» в отчаянии побежала, как бы надеясь что-то спасти. Но вскоре она, обессиленная, вернулась к погребу. Вся семья и без слов понимала, что после поджога в деревне ничего уже не осталось. Что они бездомны и нищи. Красноармейцы разграбили деревню, немцы же сожгли и сровняли ее с землей. После к погребу подъехали немецкие солдаты на мотоциклах и сказали, что им ничего другого не оставалось, как только поджечь деревню, ибо хотели поймать русских. Вайке рассказывает, что это был конец той маленькой деревни: «Не осталось ни одного животного, ни одежды, ни зерна, ничего. Больше всего нам почему-то было жалко ту мамину с отцом фотографию, которая висела над комодом и на которую мы любили смотреть, когда хотели вспомнить об отце».

Так началась в Эстонии немецкая оккупация. Крестьяне, чьи дома сохранились, пришли к погребу, чтоб предложить помощь маминой семье. Каждый что-то дал, кто скотину, кто какую-то утварь. Хозяйки окрестных хуторов обещали взять к себе детей, пока строится дом, и позаботиться о школьной одежде. Моя мама пошла нянькой к сестре мужа Лейды Лидии Пальм, Вайке – в чужую семью. Лейде и Оскару немцы предоставили продырявленную пулями военную палатку, где они временно стали жить. Мамина сестра Лейда и ее муж сразу начали строить новый дом, вместе с ними и моя мама. Между тем моя мама перебралась к старшей сестре помогать в строительстве (она жила с ними в палатке). Но был уже октябрь, а в палатке было сыро, у нее начался радикулит, и она не могла даже вставать, не говоря уже о том, чтобы ходить. «В конце концов, мы смирились со своим положением. Вскоре были готовы и небольшие дома. Мы верили, что к Рождеству война прекратится, и тогда мы построим себе большой дом. Но война затягивалась, и в 1944 году, когда вернулись русские, снова начали уводить людей в тюрьму», – вспоминает моя мама.

Рождество 1941 года было полно печали и траура. Поэтесса Марие Ундер написала стихотворение «Рождественское поздравление 1941», первая строфа которого звучит так: