Полу выдали небольшую пробирку для его образца. Он исчез, и через 10 минут вернулся все с той же пробиркой, в которой было немного содержимого. Он отдал ее сестре. Проверка сперматозоидов на жизнеспособность и подвижность заняла два часа. Я спросила его, почему там было так немного, и он застенчиво признался, что промахнулся, и большая часть попала мимо. Это немного разрядило атмосферу, и мы начали обмениваться шутками о том, как наши будущие дети лежат на полу больничной палаты и ждут, когда придет уборщица. Где-то в душе я спрашивала себя, не слишком ли я эгоистична из-за того, что постоянно думаю о ребенке, в то время как Пол даже не знает, что ему предстоит пережить. Но он хотел малютку так же сильно, как и я, и было здорово, что у нас в будущем есть что-то хорошее, чего мы оба с нетерпением ждем.

Все закончилось, и мы с Полом вдоволь посмеялись над случившимся, но ни он, ни я не знали о том, какое волнение вызвали результаты его анализов, и какая бурная переписка относительно результатов исследований возникла между несколькими отделениями госпиталя.

Как все происходящее видели мы - у Пола начались боли, и мы решили, что у него аппендицит, но нам сказали, что это рак. Доктора смотрели на ситуацию совсем иначе. Их диагноз был очень подробным и звучал угнетающе:

МЕТАСТАТИЧЕСКАЯ ВНУТРИБРЮШНАЯ КАРЦИНОМА - ВЕРОЯТНЕЕ ВСЕГО, НЕЙРОЭНДОКРИННАЯ КАРЦИНОМА С ЭМБРИОНАЛЬНОЙ МОДИФИКАЦИЕЙ, ХОТЯ ВОЗМОЖНО, ТУБУЛЯРНАЯ АДЕНОМА ЯИЧКА ИЛИ ЭМБРИОНАЛЬНАЯ ОПУХОЛЬ С НЕЙРОЭНДОКРИННОЙ МОДИФИКАЦИЕЙ

Теперь, когда у меня есть некоторые из медицинских карточек Пола (а их нелегко было раздобыть), я могу сказать, что с толку сбивает не только обилие медицинских терминов; на самом деле, ситуация выглядит куда более устрашающей, чем в то время казалось нам с Полом. Начиная с самого первого визита в клинику, мы цеплялись за все обнадеживающие слова, которые произносили доктора. Однако, замечания специалиста Эмбрионального отделения клиники, адресованные врачам Нейроэндокринного отделения, с самого начала производят гнетущее впечатление: "Пока мы не уверены на сто процентов, что это за необычная опухоль, но вероятнее всего она нейроэндокринная, что не предвещает ничего хорошего … прогнозы в случае, если предположение подтвердится, вовсе не так хороши, как если бы это был рак яичек". (Курсив мой. - Л.Х.)

Далее было написано: "Пол и его семья, кажется, понимают, каков может быть исход, но они относятся к ситуации необычайно спокойно. Полу не особо хотелось обсуждать статистику и процент выживаемости, поэтому я отложил эти беседы до другого раза, но ему известно, что это далеко не так хорошо поддается лечению, как рак яичек".

Я помню, в каком замешательстве был Пол, когда доктор объяснил ему, что для него было бы лучше, если бы это оказался рак яичек.

- Я не хочу, чтобы в моих проклятых яйцах был рак! - воскликнул он, как бы сделал и любой другой мужчина на его месте. Думаю, тогда нас сбили с толку термины, которыми сыпал доктор, и, кроме того, мы очень переживали, что врачи сомневаются в диагнозе. Конечно, никто из нас даже не догадывался, что прогнозы с самого начала были скверными. Мы просто хотели, чтобы врачи выяснили, что именно у Пола, и сказали нам, как это лечить.

Все вокруг менялось с головокружительной быстротой. Сначала мы молились, чтобы это оказался не аппендицит, а потом - мечтали, чтобы уж лучше это был он. Теперь мы поняли, что когда мы молились, чтобы у Пола не было рака яичек, нам лучше было бы надеяться, чтобы это оказался он. Все перевернулось с ног на голову, но нам необходимо было продолжать жить.

На следующий день после визита в банк спермы я вернулась на работу в колледж, а еще через день мы снова поехали в Джимми для того, чтобы сделать тестирование почки. Удивительно, как быстро мы ко всему привыкаем - в тот день я написала в дневнике:

Сегодня в 9.30 сделали инъекцию радия, все прошло нормально.

Что стало с моим дневником, в котором я собиралась писать лишь о нашей счастливой семейной жизни молодоженов?

Я начала изучать медицинскую терминологию. Теперь я знала, что эмбриональные опухоли развиваются из клеток спермы (у женщин - из яйцеклетки) и легче поддаются излечению, чем нейроэндокринные опухоли, которые развиваются из нервных клеток. Также я вычитала, что для того, чтобы определить тип рака в каждом конкретном случае, делаются анализы крови на альфа-фета-протеин (АФП). Чем выше его уровень, тем больше опухоль. После курса химиотерапии уровень АФП должен опуститься до нормального, но если этого не происходит, это означает, что опухоль исчезла не до конца. На тот момент уровень АФП Пола поднялся с 12 000 до 19 000. У здорового человека, не больного раком, эти цифры колеблются в пределах от 0 до 5, в редких случаях - до 30. Вскоре мы буквально помешаемся на этих цифрах. Каждый раз, когда Пол будет сдавать кровь на анализ, мы с трепетом станем ждать результатов уровня АФП, и от этих чисел будет зависеть, праздновать нам победу или нет.

На следующий день после анализа почки Пол участвовал в чемпионате Премьер Лиги, где его принимали необычайно тепло. Каждый раз, когда он заговаривал о своей борьбе с раком, все начинали скандировать его имя. У меня рыдания подступали к горлу. Знаю, звучит глупо, но я не могла отделаться от мысли, что это будет последнее выступление Пола с его знаменитыми длинными волосами. Ему предстояло остричь их на следующий день, это была часть подготовки к химиотерапии, и хотя я и знала, что в общем контексте происходящего это не имеет абсолютно никакого значения, мысль об этом все-таки расстраивала меня. Я едва могла поверить, что прошло меньше года с того дня, когда он уезжал на свой предсвадебный мальчишник, а я переживала, что приятели могут в шутку остричь его. Это было всего год назад, но с тех пор мир изменился до неузнаваемости.

Проснувшись на следующее утро, я подумала, что никогда еще его волосы не выглядели такими прекрасными. Они были золотистыми, блестящими и полными жизни. Думаю, я нервничала еще больше, чем он. Может быть, мне просто казалось неправильным отрезать что-то здоровое; а может, это было предвестием чего-то нехорошего. Пол ничуть не волновался и хотел сделать себе какую-нибудь авангардную стрижку, но я отговорила его от этого. После того, как первые локоны упали на пол, я сделала несколько снимков. Когда все было завершено, Пол выглядел еще лучше, чем раньше. Нет, он не был похож на Брэда Питта, Дэвида Бэкхема и прочих сердцеедов, с которыми его все время сравнивали - это был просто Пол Хантер, и он выглядел прекраснее, чем когда-либо.

На следующий день он отправился в Шеффилд на Чемпионат Мира 2005, и с превеликим удовольствием демонстрировал миру свою новую стрижку и пару бриллиантовых сережек-гвоздиков.

Я вынуждена была на день задержаться, поскольку мне предстояло телеинтервью с Хейзел Ирвин для программы "Grandstand" ("Трибуна" - еженедельная телевизионная спортивная программа канала BBC 1). Она хотела поговорить о том, как идут наши дела, какой тип рака диагностировали Полу, каковы прогнозы и возможные последствия, и все остальное в этом духе. Боже, как я нервничала! К тому времени телеинтервью уже совершенно не напрягали меня, однако в тот день у меня пересохло во рту, так что мне было не разлепить губ, а грудь еще сильнее пошла пятнами.

Когда начался первый матч, комментатор объявил: