Он не мог говорить, пока волна боли немного не схлынула.

- У меня чертовски болит рот и горло, Линдс, и я чувствую, что весь горю.

Оказалось, что дело в его зубе мудрости, который начал резаться. Острая боль отдавалась даже в горле - мы молились только, чтобы дело не закончилось тонзиллитом. Температура у Пола поднялась до 37,7, и я перепугалась, что он подхватил инфекцию. В разгар химиотерапии это было бы ужасно. По счастью, как раз в этот день ему предстоял амбулаторный осмотр, так что отец отвез его в больницу. По возвращении домой Пол сказал, что ему рекомендовали просто наблюдать за тем, что происходит. Зная, как он ненавидит лежать в больнице, я гадала, сказал ли он им правду о том, как все плохо на самом деле.

Вечером мы уселись, чтобы посмотреть телевизор - я помню, что шли Soap Awards, а Пол обожал свои мыльные оперы. На ужин у нас была рыба с картофелем во фритюре. Пол был не похож сам на себя, он был молчалив, и временами его била дрожь. В какой-то момент он встал и взял градусник, чтобы измерить температуру.

- Линдс, - возвращаясь, тихо сказал он, - она поднимается. Уже 38.

Я знала, что он и слышать этого не захочет, но все равно сказала, что нам нужно позвонить по телефону неотложной помощи.

- Я туда не поеду! Я не собираюсь там оставаться! - запротестовал он, но в итоге вынужден был подчиниться. А доктор сказал то, чего он так не хотел слышать - что ему немедленно нужно приехать в больницу.

Я пронеслась через весь город не хуже машины скорой помощи. Полу сказали, что ему придется оставаться в больнице от двух до семи дней, и что ему поставят капельницу с антибиотиками. Казалось, он совершенно выдохся, а я гадала, поймет ли он когда-нибудь всю серьезность того, что с ним происходит. Знал ли он вообще, с чем именно борется? Было ли ему известно, что малейшая инфекция может сильно навредить ему, и это может оказаться необратимым? Я была расстроена.

- Речь вовсе не о том, чтобы оставаться в собственной постели, Пол, - хотелось крикнуть мне. - Речь идет о твоей жизни и смерти!

Я поехала домой, чтобы привезти его одежду и туалетные принадлежности, но когда я вернулась обратно в больницу, он все еще был не под капельницей. Я всегда думала, что такие дела должны делаться без промедления, и расстроилась, что сама не могу больше ничего сделать. Я пробыла с ним еще около трех часов, чувствуя некоторое облегчение от того, что Пол наконец-то оказался там, где ему смогут оказать немедленную помощь, если что-то вдруг случится.

Я заскочила навестить его на следующее утро. Он выглядел уже значительно лучше, но врачи по-прежнему настаивали, что ему нужно оставаться в больнице еще как минимум двое суток.

Я только-только успела доехать до дома, как раздался телефонный звонок. Это был Пол, и его голос дрожал.

- Ты можешь приехать, Линдс?

- О Господи, что-то случилось? Прямо сейчас? - спросила я, стараясь сохранять спокойствие.

- Да, прямо сейчас. И захвати ножницы, милая - мои волосы выпадают клоками.

Глава 25

В горе и в радости

Май - июнь 2005

Это было лишь очередное доказательство. Подтверждение очевидного. Когда твой любимый человек заболевает раком, где-то в глубине души ты надеешься, что у вас все будет не так, как у других. Химиотерапия будет подобна увеселительной прогулке в парке. Не будет слабости и тошноты. Волосы не начнут выпадать.

Всегда найдется кто-нибудь, кто считает себя крупным экспертом во всем, что связано с раком; кто-то сказал мне, что проявление огромного количества пренеприятных побочных эффектов означает, что химия работает должным образом. Я не знала, что и думать. Неужели мне нужно было радоваться тому, что у Пола выпадают волосы? Неужели это означало, что все идет как надо? В клинике вам всегда советуют не обращать слишком много внимания на рассказы других людей, потому что то, что произошло или, наоборот, не произошло с ними, в вашем случае может не иметь абсолютно никакого значения. Но так трудно было не прислушиваться к рассказам о чудесном исцелении - я безумно хотела услышать о ком-нибудь, у кого был тот же тип рака, что и у Пола, кто прошел тот же курс лечения и вот уже годы как живет здоровым.

К слову, когда я приехала, Пол уже гораздо спокойнее воспринимал тот факт, что у него выпадают волосы - в основном из-за того, что у него были хорошие новости. Его отпускали домой, поскольку введенные внутривенно антибиотики сделали свое дело. Кроме того, по результатам анализов уровень АФП упал с первоначальной отметки в 24 000 до 13 000. Доктор Честер сказал, что Пола можно было бы назвать счастливчиком, даже если бы это были показатели после второго курса химии, что уж говорить о первом. Именно такие новости сейчас были нужны Полу. Вернувшись домой, я внесла эти цифры в наше расписание, а рядом крупно вывела: "ДУМАТЬ О ХОРОШЕМ". По возвращении домой Пол действительно изо всех сил пытался так и делать, бог свидетель. Новости о том, что опухоль уменьшается, открыли у нас второе дыхание. Они стали реальной опорой, за которую можно было ухватиться, и их невозможно было неверно истолковать или c чем-то перепутать.

18 мая мы вернулись в онкологическую клинику. Пол мало чем отличался от других больных раком - все еще немного опухший, потерявший почти все свои волосы, и слишком хорошо знакомый с этим местом. Мы познакомились с парнем по имени Нил, которому тоже пришлось столкнуться с инфекцией. У него был абсцесс, и он до того плохо себя чувствовал, что был даже не в силах уезжать домой между циклами химии. Пол почувствовал себя просто счастливчиком, когда узнал об этом.

Вскоре я обнаружила, что никогда невозможно предугадать, в каком настроении будет находиться человек, проходящий химиотерапию. Случалось, что когда я старалась бодриться, Пол воспринимал это как равнодушие с моей стороны, как свидетельство того, что я недостаточно волнуюсь за него. В другие дни, если я казалась ему невеселой, он начинал жаловаться, что если уж я не могу сохранять позитивный настрой, как сможет он?

Хорошие новости мы получали довольно часто, однако эйфория после них была непродолжительной. Я надеялась, что, поскольку уровень АФП понижается, а Полу больше не приходится мучиться со всеми ужасами охлаждающего шлема (необходимость в нем отпала после того, как волосы все-таки начали выпадать), он поправится. Но он очень мало ел, и, несмотря на это, все время чувствовал себя пресытившимся. Во вторник он неожиданно странно повел себя. Он расплакался от страха и все пытался выдернуть иглу из своей руки.

- Я не чувствую себя свободным, пока нахожусь в стенах этой больницы! - кричал он. - Я заперт здесь! Это тюрьма, и все, что меня здесь ждет, это пытки!

Нет, это были не жалобы, он просто пытался объяснить, что он испытывал.

Мне казалось, что трехдневный цикл терапии должен восприниматься организмом относительно легко, но я ошибалась. Мы оба просто дьявольски устали.

- Пол, ты наверняка не знаешь, что сегодня за день, - заявила я.

Мои слова вызвали на его лице легкую улыбку.