Мы просидели за столом часов до одиннадцати ночи, оставшись в, так сказать, чисто мужской компании: донна Анна ушла укладывать спать мелких сорванцов, нежно раздавая им подзатыльники, Чечилия-бабушка и Чечилия-внучка не выходили из своих комнат — первая из-за плохого самочувствия, вторая — узнав, что пришёл вчерашний назойливый сват. Не хватало только старших внуков Альджебри, но они, как послушные ребята, уже давно закрылись в своих комнатах и готовились ко сну.

Единственной фигурой, привлекавшей внимание, был Доменико — в женском платье и растрёпанных чувствах. В какой-то момент я посмотрел на сидящего напротив архитектора Никколо и обнаружил, что тот тоже искоса бросает нескромные взгляды на «чудо в кружевах». Что ты себе позволяешь, Колян, мысленно возмутился я. Смотри себе в тарелку!

Тем временем, «чудо в кружевах» совершенно не обращало внимания на взгляды архитектора, битый час с унылым видом грызя всё один и тот же кусочек прошуто и пропуская мимо ушей увлекательный рассказ маэстро Альджебри о новейших разработках в области математической физики. Потом композитор завёл извечную песню о непослушании, в частности, вновь пожаловался на своенравную Чечилию, которая и слушать ничего не желает об Эдуардо, и капризного Джулио, отказывающегося сохранять голос.

Но, несмотря на хорошее расположение духа хозяев, за столом царила какая-то тоскливая атмосфера, что было обусловлено, скорее всего, унынием «поющего лиса», который отличался способностью влиять на настроение окружающих.

Вскоре композитор, пожаловавшись на ревматизм, тоже покинул нашу «весёлую компанию», и мы остались впятером: близнецы, архитектор и мы с Доменико. Последний о чём-то думал и ни с кем не разговаривал; Стефано и Карло спорили о том, какой подход к решению задач лучше — механический или алгебраический. С Никколо мы вскоре разговорились, найдя общую тему для начала разговора, а именно: о возможных решениях задачи устойчивости колонн. Архитектор оказался довольно общительным человеком, это только в присутствии отца он помалкивал и предпочитал оставаться в тени. Но самое главное то, что он спокойно, без презрительной усмешки, разговаривал с «виртуозами».

— Вы тоже считаете, что Джулио необходимо сохранить голос? — осторожно спросил я.

— Нет, но я здесь ничего не решаю. В конце концов, я не музыкант. Если отец считает, что операция положительно скажется на карьере моего сына, то я не буду этому препятствовать.

— А если Джулио не хочет?

— Вот для этого отец и попросил Доменико пригласить вас, позаниматься с ним арифметикой и, между делом, на своём примере рассказать, как всё замечательно.

— Но зачем меня? Я довольно посредственный певец, да и к тому же ему есть, на кого ориентироваться. Карло и Стефано.

— «Нет пророка в своём отечестве», — философски заметил Никколо. — Джулио их не слушается. Он никого из родных не слушается. Поэтому и музыке его обучает синьор Кассини. Правда, Доменико?

— Что? — вопрос вырвал Доменико из раздумий.

— Нет, ничего серьёзного, прошу прощения, если помешал.

Доменико, несмотря на задумчивость, выглядел немного обеспокоенным. Он сидел за столом, устремив взгляд в никуда и наматывая прядь волос на палец.

Я уже давно рассматривал одну не очень-то благородную идею: напоить Доменико, отвести в комнату и осторожно вынудить рассказать правду. С идеей-то всё понятно, а вот с реализацией были проблемы. На то он и «поющий лис»: не так прост, чтобы позволить себя напоить. В итоге, я решился попросить Стефано стать сообщником. Возможность подвернулась быстро: Никколо отправил младшего брата в погреб за вином, я вызвался составить компанию.

— Нужна твоя помощь, Стефано. Ты заметил, в каком Доменико состоянии последнее время?

— Заметил. Согласен, наш лис выглядит неважно. Не заболел ли?

— Мне кажется, он просто устал. Не спит. Плохо ест. За обедом не пьёт. А потом приходит домой и срывается на клавесине. И на мне заодно.

— Что ты мне рассказываешь, сам видел. Всю ночь бродил по дому как привидение.

— Но это не нормально. Надо что-то делать, а то скоро совсем с ума сойдёт, как наш Спинози.

Как раз сегодня утром сопранист-колючка не явился в Капеллу. Фьори рвал и метал. Досталось всем, ни за что, ни про что, ведь по закону подлости, в хоре ругают не тех, кто не пришёл, а тех, кто подвернулся под горячую руку. Мы уже успели испугаться, что очередной певец решил свести счёты с жизнью или (по моей версии) куда-то телепортировался, но нет. Вечером Фьори объявил, что Спинози у нас временно не поёт. Как потом сообщил Доменико, сопранист чокнулся, вообразив себя Диогеном, сидит в бочке и всех посылает подальше.

— Что ты предлагаешь?

— Я считаю, ему надо снять напряжение. Ты понимаешь, о чём я?

— Ты имеешь в виду то, о чём я тебе рассказывал? Не думаю. Доменико… как тебе сказать, — прямолинейность Стефано в этот раз уступила учтивости. — В общем, сколько я его знаю, ему всегда нравились парни. А, как ты понимаешь, «виртуозы» не способны, сам знаешь что… То есть, если ты хочешь доставить ему физическое удовольствие, то, боюсь, в силу некоторых особенностей, не сможешь.

— Я в курсе предпочтений Доменико и не собираюсь ради милосердия становиться «деятелем из Содома». Но я не об этом. Думаю, хорошего вина будет достаточно, чтобы… — здесь я осёкся, так как чуть не проговорился «чтобы рассказал всю правду». — Достаточно, чтобы расслабиться. Одна проблема: Доменико ни за что не согласится выпить лишнего.

— Пожалуй, у меня есть одна идея. Доменико любит играть в шахматы. Но всегда проигрывает.

— Не совсем тебя понимаю.

— Тут и понимать нечего, — усмехнулся Стефано и, открыв древний пыльный сундук, вытащил оттуда деревянную коробку, на которой были вырезаны индийские слоны.

— Что это? — не без интереса спросил я.

— Пьяные шахматы, — объяснил Стефано. Открыв коробку, я увидел набор хрустальных стопок, на каждой из которых была изображена шахматная фигура. — Семейная реликвия, их ещё нашему прадеду подарил какой-то герцог. Идея игры такая: стопки с красными* фигурами заполняются красным вином, а стопки с белыми фигурами — белым. Если твою фигуру «съели», ты должен выпить стопку с изображением этой фигуры и убрать её с доски.

Что ж, решение найдено, осталось только убедить «клиента» в его необходимости.

В тот вечер железобетонная выдержка «лиса», однако, дала трещину. Напоминание о некоем загадочном Фратти совсем выбило Доменико из колеи, всю последующую дорогу от виа дель Корсо до дома Альджебри Кассини молчал, пряча лицо под маской и укутываясь в меховой воротник. За столом же, с совершенно стеклянным взглядом он, как Герман из «Пиковой дамы», просто «сидел и молча дул вино».

В конце концов я даже начал сомневаться в актуальности «пьяных шахмат»: Доменико и так уже выпил больше, чем надо, чего я ну никак от него не ожидал. Жестами я пытался донести до Стефано, что, мол, не надо добавки, но сопранист меня не понял и всё равно притащил коробку.

— Господа, кто желает сыграть партию в шахматы?

— В час ночи? Кому-то утром топать в Ватикан, — усмехнулся Никколо Альджебри. — Но точно не мне.

Вообще-то все присутствующие были уже «на бровях», за исключением, в кои-то веки, меня (хотя выпить от тоски и гнетущего чувства неизвестности страшно хотелось) и Стефано, поскольку нам предстояла ответственная и рискованная миссия.

— Я готов сыграть, — равнодушным тоном ответил Доменико. — Только на этот раз белыми.

— Прекрасно. Кто составит компанию синьору Кассини?

Сначала хотел вызваться я, так как давно не играл в шахматы и хотел потренироваться, чтобы не потерять интеллектуальный тонус, но потом вспомнил, что игра с сюрпризом и вынужден был отказаться. Бросили жребий, короткую палочку вытянул бедняга Карло.

Весть о том, что шахматы с подвохом, не очень-то обрадовала контральтиста Альджебри, но, будучи по характеру сговорчивым, он быстро уступил под натиском Никколо и Стефано. А вот Доменико пришлось уговаривать долго: сначала он вообще протестовал против подобных игр с алкоголем, поскольку они греховны по своей природе (здравствуй, леди Мэри!), затем, как старик, просто ворчал что-то про современные нравы, но в итоге всё же согласился. По нашему ужасному замыслу, стопки с белыми фигурами мы наполнили белым вином, слегка разбавленным граппой (негодяи, каемся!).