За две недели пребывания в Риме восемнадцатого века я, как мне казалось, постарел лет на десять. Я просто устал. Устал думать, строить гипотезы и математические модели при недостатке исходных данных. Мой мозг, подобный центральному процессору, способному лишь на вычисления, отказывался понимать и принимать поступающую каждый день информацию.

Почему я в Риме? Почему в восемнадцатом веке? Кто такой Доменико? Почему он так панически боится детской заколки и упоминания фамилии Фратти? Что, вообще, происходит? Впервые за последние пять лет я мысленно обратился к Богу, с трудом вспоминая известные мне молитвы, которым много лет назад научил отец Филофей. Нет больше сил: я один против всех этих «ветряных мельниц» неопределённости и неизвестности. Мне никто больше здесь не поможет просто потому, что все окружающие ничего не знают, а Доменико что-то знает, но не признаётся.

Ответственный и исполнительный Стефано, как часовой, дежурил у двери в гостевую комнату. В том, что он всё слышал, а то и подслушивал, можно было не сомневаться. Но вряд ли он что-то понял из нашего с Доменико разговора, смахивающего на пьяный бред.

— Так быстро?! — удивился сопранист, когда я весь «взмыленный» выскочил из комнаты. — Ну вы, ребята, даёте: превзошли самого страстного сопраниста в Риме, то есть Стефано Альджебри. Слушай, а кому он там голову собрался рубить?

— Стефано, не осталось ли граппы? — не отвечая на вопрос, сходу спросил я.

— Граппы? — удивлённо спросил Стефано. — А я думал, тебе оливковое масло понадобится, — с усмешкой ответил сопранист. — Ну и ещё кое-что…

— Какое, к лешему, масло?! — злобно прошипел я. И так нервы на пределе, а этот товарищ ещё дров в огонь подкидывает!

— Не знаешь, что ли? А, точно, забыл. Ты же абсолютный девственник.

— Я в вашем развратном Риме скоро чокнусь, — простонал я и, закатив глаза, опустился на корточки, обхватив голову руками. — Дай хоть нервы успокоить.

— Что ты хотел от города, в котором женские роли исполняют «виртуозы»? Причём, не только на сцене, — мрачно пошутил Стефано. — Ладно, сейчас принесу тебе граппы, если Никколино не допил от расстройства чувств.

Выпив стопку, кстати сказать, ту самую, из «пьяных шахмат», с изображением белого слона, я всё-таки принял решение. Простите, уважаемые, полумифические князья Фосфорины, своего негодяя-потомка, применяющего столь неблагородные методы для раскрытия неопределённости.

— Пойду, — я поднялся с пола и направился в сторону комнаты.

— Всё-таки решился? — поинтересовался Стефано.

«Слушай, не зли меня, — подумал я. — «Ведь могу и наколотить в твоём же доме, и виртуальный ус не дрогнет. Ведь это не смешно: у меня драматическая ситуация, а он мне глупости говорит!»

— Если ты имеешь в виду то, что ты имеешь в виду, — «здравствуй, рекурсия», подумал я, — то нет.

— Тогда зачем тебе идти к Доменико? — не понял этот сопранист-математик.

— Тебе какая разница, зачем? — огрызнулся я. — Одеяло подоткнуть, вот зачем.

Скрепя сердце, я вновь вошёл в гостевую комнату. Другого шанса узнать правду не будет. Разве что отправиться к «Bocca di Verita» и положить палец в рот каменному Тритону.

Доменико, мой печальный ангел, мирно спал, перевернувшись на спину. Что ж, это только мне на руку. Спокойно, Алессандро, сейчас или никогда. Со свечой в руке я подошёл к спящему «виртуозу» и остановился. О, небо, как же ты прекрасна! Даже когда спишь. Затянутая тугим корсетом с кружевами грудь ритмично поднималась и опускалась при равномерном дыхании, рот приоткрыт, обнажая жемчужные зубы. Растрёпанные рыжие волосы мягкой медной волной ниспадают на изящные белые плечи. О, а эта восхитительная родинка на правом веке, завершающий штрих шедевра Великого Творца! Всё в тебе казалось невероятным, волшебным. Ты просто олицетворение женственности, сама леди Совершенство… Так хотелось подойти поближе и нежно тебя поцеловать, но я не мог нарушить твой сон. Подойдя ближе, я заметил, что Доменико напряжённо сдвинул брови и что-то шепчет во сне:

— Alessandro… Amato… Portami via da qui…*

Через несколько секунд я опять выскочил из комнаты. Нет. Не могу. Не могу решиться на этот нечестный, неблагородный поступок. Ты не давала мне этого права. Сердце стучало как раскручивающийся жёсткий диск при запуске компьютера. Воздуха не хватало, я расстегнул воротник.

— Ну как, узнал? — совершенно искренне поинтересовался «великий отладчик» Стефано, который тем временем победил выползшего из щели в стене клопа.

Да, увы, эти «замечательные» насекомые водились почти в каждом доме.

— Что узнал? — непонимающе ответил я.

Мысли броуновскими частицами кружились в голове, не желая сцепляться в логическую цепь.

— Не прикидывайся. Ты хотел выяснить, какого пола наш «поющий лис».

— Что за бред, Стефано? — испугался я.

Неужели у меня на лбу написано, о чём я думаю? Сам себе стал противен: «виртуоз», у которого «USB-кабель пожизненно неисправен», и тот туда же.

— Ты не первый, кто задаётся этим вопросом, — спокойно отвечал сопранист. — Далеко не первый.

— Имеешь в виду своего брата?

— Не только его. Пару лет назад был случай. Какой-то старый французский граф, приехав в Рим, услышал, как поёт Доменико. И влюбился по уши. Присылал ему платья и драгоценности, а Кассини всё не отвечал взаимностью.

— Где сейчас этот граф? — поинтересовался я, а сам подумал: так вот откуда те самые платья из шкафа!

— Там, — Стефано поднял глаза к потолку.

— Кардинал застрелил? — вырвалось у меня, так как я вспомнил один знаменитый рассказ Бальзака.

— Нет. Узнав, что Доменико «виртуоз», старикашка сыграл в ящик.

— Замечательно. Только как он это узнал, если, как ты говоришь, Кассини не отвечал взаимностью? Проверь логику своего высказывания, великий математик, — я был очень зол.

Я всегда был зол, когда что-то не соответствовало здравому смыслу.

— Так ему сказали, — развёл руками Стефано.

— Что Прести повесился — тоже «сказали», — передразнил я. — Так никто ничего и не узнал.

— О Прести когда-нибудь станет известно. Если учесть, кто его отец, то подобное исчезновение вполне закономерно. Наверно, опасаясь гнева «капелльских Диоскуров», испугался и кинул своего непутёвого сына в далёкое грядущее, — усмехнулся Стефано.

— Что?! Кто его отец? — уже не на шутку испугавшись, спросил я. Это тот маэстро, которого, по словам Чечилии, обвинили в колдовстве?

— Так колдун, — спокойно отвечал «великий рационалист, служитель науки». — Он ещё по молодости создал какое-то вычислительное устройство и в течении тридцати лет его заговаривал. Мой отец считал его сумасшедшим, таким он и был. Альберто Прести, безумный скрипач из Неаполя. Как-то раз старик прислал письмо, где утверждал, что последним его достижением было «второе успешное волновое соединение с грядущим». Якобы, он написал какой-то текст на латыни, перевёл его в числа, а потом передал вычислительному устройству…

Дальше я не слушал. Слова Стефано словно кипятком меня обдали. Что ты сейчас сказал?! Этот старикашка несомненно изобрёл машину времени! И написал для неё программу — на латыни! Вот всеми ядрами своего процессора клянусь, что это так! Я не был готов к такой информации. Ведь, получается, что моё появление здесь могло быть связано с деятельностью этого «римского Эйнштейна»?!

— Где он сейчас? Жив?

— Вроде бы. Только вот, бедняга, попался со своими опытами. Теперь сидит в тюрьме, в Неаполе.

— Дай стопку, пожалуйста. И бутылку, — руки тряслись, я не знал, как успокоиться.

Ни о каких таблетках здесь, в этом дремучем веке, и речи не шло. Не опиум же принимать, в самом деле!

— Да мне не жалко. Только в Капеллу не встанешь.

— Мне уже неважно, — с горечью ответил я.

В самом деле, на тот момент было уже всё равно. Что обо мне подумают, что скажут. Значит, мой, возможно нечаянный, губитель и потенциальный спаситель — «за решёткой, в темнице сырой», и неизвестно, выйдет ли оттуда вообще.

Неудачный заход в комнату повторялся раз пять. Перед каждым я выпивал стопку (вот, что называется, «цикл с префиксным инкрементом»: сначала увеличил градус, а затем совершил действие), но так и не решился узнать правду. После седьмой стопки мозг перешёл в какое-то другое стационарное состояние. Градусы дали по голове: несмотря на то, что я прекрасно отдавал себе отчёт в действиях, с самоконтролем что-то случилось, и я уже не мог себя сдерживать. Во что бы то ни стало мне вдруг захотелось поделиться хоть с кем-нибудь своими бесполезными знаниями.