— Какой трогательный поступок, — маркиза даже прослезилась. — Ваш учитель, несомненно, благородный человек. Вы давно у него занимаетесь?

— Две недели, — честно ответил я.

— О, тогда вы делаете большие успехи! Вы можете спеть мне что-либо из вашего учебного репертуара?

— С превеликим удовольствием, ваше сиятельство, — ответил я и начал петь арию Арзаче из оперы Аццури, да, ту самую, которую терпеть не мог, но с помощью неё я мог выгодно продемонстрировать длинные ноты и сложные пассажи, над которыми мы так долго и отчаянно бились.

Да, согласен, две недели — слишком маленький срок для того, чтобы научить человека петь. Но не стоит забывать о том, что у меня за плечами были музыкальная школа и хор мальчиков, где я часто пел соло. Да и после школы я втихаря пел, когда никто не слышал, посвящая пению почти всё свободное время. Поскольку ломки голоса я избежал, то переучивать вокальный аппарат мне не пришлось. Иными словами, база, хоть какая, у меня имелась, Доменика же стремилась довести мои навыки до совершенства.

— Прекрасно! — воскликнула маркиза. — Знаете, я ошибалась на ваш счёт. Думаю, вы вполне могли бы петь в театре. Разумеется, если будете продолжать заниматься.

— Что вы, ваше сиятельство, какой театр. Я же совсем не артистичен, — попытался возразить я.

— Не все роли этого требуют. И не всегда артистизм играет решающую роль в создании образа. Некоторые певцы стоят на сцене как скалы, но их пение пробирает до слёз.

Наконец, мы выехали из города. Старая, скрипучая карета медленно катилась по ухабам и колдобинам (а вы еще что-то говорите о дорогах в России!) и напоминала в лучшем случае старый автобус завода «Лиаз», который трясется и гремит, а на поворотах и вовсе наклоняется под углом в тридцать градусов к земле.

Вскоре маркиза Канторини мирно задремала в мягком кресле. Уставший за день, я было тоже уснул, но через какие-то пять секунд на мою голову упало что-то липкое.

— Приятного аппетита, синьор! — услышал я нервный и злой смех Джакомо. Этот проказник вылил в мою шляпу апельсиновый кисель и, недолго думая, нахлобучил её мне на голову, пока я спал.

Не показывая, что разозлился, я, со словами «и вам того же» резким движением воздвиг шляпу на голову Джакомо. Парень вспыхнул и полез драться.

— Что происходит? — сквозь сон проворчала маркиза.

— Милостивая госпожа, выбросите этого дурака из кареты! Чтоб его волки съели! — ныл Джакомо.

— Как тебе не стыдно! Синьор обидится и не будет с тобой дружить.

— Не хочу с ним дружить! Он похож на того мальчика, который…

— Хватит, Джакомино! — возмутилась маркиза. — Имей совесть!

— Какого мальчика ты имеешь в виду? — с участием спросил я Джакомо.

— Который помер от холеры, а мы пели на его похоронах, — выпалил юный «виртуоз».

Маркиза схватилась за голову, а я даже не обиделся. Всё-таки, столь худощавое астеническое телосложение редко у кого можно было обнаружить в эпоху барокко.

Солнце клонилось к закату. Настало время обеда. К счастью, маркиза оказалась не чопорной леди, а вполне душевной и заботливой женщиной. Вытащив из-под сидения корзинку, она достала оттуда хлеб, нарезанный кусок ветчины (Великий пост должен был начаться только на следующий день) и связку зелени. Как я понял, это был шпинат.

С благодарностью я принял из рук дворянки ломоть белого хлеба, но от мяса отказался.

— Синьор сопранист, простите, я не знала, что вы монах, — искренне извинилась маркиза.

— Нет, что вы. Я ни разу не монах. Просто я придерживаюсь мнения, что я не вправе употреблять в пищу убитых животных, — как можно более мягко объяснил я свою точку зрения. — Но это вовсе не значит, что я считаю себя лучше других и смею навязывать своё мировоззрение окружающим.

— О, синьор, вашими устами говорит благочестие. Я, знаете, тоже не терплю жестокости по отношению к живым существам.

Как же, усмехнулся про себя я. Не вы ли оплатили болезненную операцию своему любимчику Джакомо? Что за мир! Что за… Рим.

— Джакомино, ешь шпинат, он весьма полезен для здоровья, — маркиза тщетно пыталась заставить своего воспитанника есть «несуразную зелень». Что ж, подумал я, когда окажешься в Консерватории, поневоле придётся есть суп из шпината, ведь ничего другого там, скорее всего, не предложат.

Доменика как-то раз вскользь упомянула о ежедневном рационе воспитанников Неаполитанской Консерватории, состоявшем в основном из супа с зеленью и мелкой пастой на воде. И всё. Даже я, махровый вегетарианец, был в шоке, что подростки вынуждены питаться «травой» раз в сутки. Причём, насколько я понял, их группе ещё повезло. О юных «виртуозах» заботились больше, чем об остальных детях: обед для них подогревали и предоставляли на зиму дополнительные одеяла и тёплые шерстяные юбки (мальчишкам, ёлки-палки!), дабы те не простыли и не потеряли голоса. Простые же мальчишки-музыканты довольствовались холодным супом и тонким одеялом. Выживали не все. Джакомино невольно напомнил мне об одном жутком случае, о котором несколько дней назад рассказывала Доменика:

— Элиджо всегда был слаб здоровьем, и мы с Алессандро всячески помогали ему. То хлебом поделимся, несмотря на запреты, то чем-либо из одежды. Увы, в ту холодную зиму мы не смогли его спасти.

Мальчик-скрипач умер прямо у неё на руках. Бедняга простудился, а истощённый организм уже не мог сопротивляться.

— На следующий день я вместе с другими мальчиками-«виртуозами» участвовала в отпевании маленького музыканта. Нас нарядили ангелочками, и мы с пением должны были возложить венок. Мальчики плакали, а я мысленно пообещала быть сильной и выполнить свой долг — утешить тех, кто остался.

Зная, что ждёт воспитанника маркизы, я решил подсластить ему пилюлю.

— Что ж, милостивая госпожа, а вот синьор Фосфоринелли просто обожает шпинат. И я готов бросить вам вызов, синьор Джакомино, — с этими словами я взял у неё из рук ветку ненавистной для Джакомо зелени и с наслаждением запихнул себе в рот.

— Ну синьор, вы даёте! — воскликнул Джакомо. — Вызов принят!

Всю последующую ночь мы провели в пути. Кучер, понятное дело, клевал носом, поэтому я вызвался забраться на козлы и развлекать «личного водителя» маркизы пением. Что, однако, у меня не получилось: тряска оказалась ещё хуже, чем в самолёте при попадании в зону турбулентности. При наезде на каждую кочку я подпрыгивал на месте сантиметров наверное на десять. Клянусь, не будь я кастратом, точно отбил бы себе всё жизненно важное на таком экстремальном виде транспорта. Не знаю, как бедняга кучер приспособился к таким ужасным условиям работы, возможно, он проходил специальную подготовку. В итоге, вместо того, чтобы смотреть на дорогу и управлять лошадьми, кучер с местными матюгами из последних сил пытался удерживать меня на сидении. В конце концов, с козел я чуть не слетел и вынужден был вернуться обратно в «салон».

На следующий день нашего путешествия юный «виртуоз» совсем измотался, заскучал и, не находя себе подходящего занятия, начал меня доводить:

— А вот я буду петь в опере главную партию, а ты вот не будешь! А вот я буду, а ты нет!

— Джакомино, перестань издеваться над синьором Фосфоринелли! — прикрикнула на него маркиза.

— Ну и что за главная партия, — вздохнул я. — Небось, опять какой-нибудь принцессы Пупырки*… — вдруг вырвалось у меня.

— Кого? Ха-ха-ха-ха! — Джакомо засмеялся в голос. — Принцесса Пупырка!

Видимо, ему понравилось это слово, поскольку повторил он его раз десять.

— Ну да, — отвечаю я. — Принцесса Пупырка (это слово я произнёс по-русски, так как не знал итальянского эквивалента), дочь короля Бугристой страны. Поведением очень напоминает вас, синьор. Столь же вспыльчива, капризна и делает что хочет. Её не мучают угрызения совести, но всё же, она способна к состраданию.

— Пупырка! — заливался Джакомо.

— Зачем вы это придумали? — раздраженно спросила маркиза. — Он ведь теперь будет повторять эту глупость вечно!

— Это не я, это из одной очень-преочень глупой сказки, которую я в детстве… В общем, которую мне рассказывал один старик.

— Расскажи! — потребовал мальчишка.

Пришлось мне пересказывать юному «виртуозу» полное содержание мультфильма «Время приключений».