— В любом случае, теперь ты в безопасности, но лишь при условии, что возле тебя охрана находиться будет.

— Зачем? — удивился я. — Всё равно раньше назначенного срока не умру.

— Но ведь пытался, верно? — подколол меня родственник.

— Верно. Только пополнил свою коллекцию шрамов, — горько пошутил я. — Но, всё-таки, вам разве не противно моё общество? Ведь, насколько я знаю, у нас на Родине таких, как я не жалуют.

— Лишь тех, кто сознательно и добровольно сей грех совершил над собою. К тебе не относится, так ведь?

— Так. И я точно в этом не виноват, — горько усмехнулся я.

— Высечь бы плетью до смерти того негодяя, что посмел поднять нож на княжеского сына!

— Здесь я с вами не согласен. Врач был вынужден сделать мне операцию из-за болезни. В противном случае я бы не выжил.

— Бедный мальчик, — тяжело вздохнул Пётр Иванович. — Насколько мне ведомо, в Италии подобным образом поступают со отроками многими. Что за ужасный обычай!

— Согласен на все сто, — угрюмо ответил я. — Но раз уж мы существуем, то не надо приписывать нам всё, что попало. Я уже зрелый человек и за свой моральный облик и свои поступки могу отвечать сам. И выбирать свой жизненный путь тоже сам. А мой путь — это быть певцом. Что поделать, если Господь наградил меня голосом, а люди постарались этот голос сохранить? Не закапывать же свой талант в землю, на радость червякам?

— Я вовсе не призываю тебя закапывать талант. И в какой-то степени горжусь, что мой сын, Александр Петрович Фосфорин, покорил оперную сцену в самом Риме. Хоть и в роли, дворянину неподобающей.

— Почему же, говорят, сам Людовик XIV дебютировал в своём королевском балете в образе старой кухарки, — усмехнулся я.

— Французы, что с них взять! — засмеялся Пётр Иванович.

— Могу ли я задать вопрос: где мы с вами сейчас находимся?

— В нескольких милях к югу от Флоренции. Но разве Кузьма не сказал тебе?

— Нет. Ибо «барин запретил».

— Вот же шельма, Кузьма наш. Понимает всё буквально. Но зато надёжен, как кремень.

Да, как процессор в компьютере, с сарказмом подумал я.

— Флоренция, значит. Это далеко от Рима…

Примерно триста километров, прикинул я в уме, исходя из потраченного на поездку времени.

— Зато и далеко от недоброжелателей. Я не собираюсь более подвергать опасностям своего неожиданно обретённого сына.

Внезапно раздался хлопок дверью, и на пороге возник парень лет восемнадцати, крепкого атлетического телосложения, лицом напоминающий меня — те же «стальные» глаза, те же тонкие черты лица и немного суровый взгляд, кажущийся таковым из-за низких сдвинутых бровей. Однако в отличие от меня предполагаемый «брат» казался более добродушным. Парень был без парика, и я мог разглядеть у него на правом виске нашу фосфоринскую прядь.

— Моё почтение, отец! — звонким юношеским тенором воскликнул мнимый брат и приблизился к князю, целуя ему руку, на двух пальцах которой сверкали драгоценные перстни. Это вызывало ощущение некоторого диссонанса: руки князя были грубые, жилистые, покрытые шрамами, не такие, как у представителей римской аристократии, которых я имел сомнительное счастье созерцать в театре.

Князь перевёл взгляд на меня, видимо, ожидая, когда нас официально представят друг другу.

— Поздоровайся со своим старшим братом, Михал Петрович, — с доброй усмешкой обратился князь к сыну. — Он нашёлся и почтил нас своим присутствием.

— Брат? Здравствуй, родной! — поприветствовал меня Михаил Фосфорин, который был младше меня по возрасту, но старше по внешности.

— Приветствую. Александр Петрович Фосфорин, — представился я тихо и немного понижая голос, дабы не сильно шокировать «брата» нестандартным тембром голоса.

Я протянул руку для рукопожатия и юный князь крепко пожал её.

— Ты поёшь в опере? — воодушевлённо спросил «брат», садясь за стол и с интересом разглядывая меня. Видимо, парень не успел привыкнуть к «виртуозам» за всё время пребывания в Италии.

— Как видите, уже не пою. Меня забрали прямо с премьеры, — угрюмо ответил я.

— Да, отец говорил, ты пел греческую богиню.

— Не богиню, а царевну, — поправил его я, — которую впоследствии превратили в ласточку.

— Правду ли говорят, что в Риме женские роли исполняются лицами мужского пола? — поинтересовался Михаил, повязывая салфетку. Пётр Иванович бросил гневный взгляд на сына, словно хотел сказать: «Нашёл, кому такие вопросы задавать!»

— Да, — «красноречиво» ответил я, грызя стебель сельдерея и не желая углубляться в тему.

— Было бы любопытно посмотреть, — усмехнулся юный князь.

— Сейчас как розгами отхожу! — пригрозил сыну Фосфорин-старший.

— Простите, батюшка, виноват. Когда едем домой? — с какой-то ноткой грусти спросил Михаил Петрович.

— Через две недели. Во вторник, — кратко ответил Пётр Иванович.

— Но… как же? — я вновь не смог сдержать досады. — А как же Кассини?!

Тут Михаил Петрович перевёл на меня изумлённый и возмущённый взгляд.

— Откуда ты знаешь?! — процедил он сквозь зубы.

— О чём? — не понял я.

— О ней! Теперь отец мне точно не позволит!

Я порядком не понимал, что происходит. Значит, князья уже знают, кто такая Доменика? Вполне вероятно, раз уж они каким-то образом осведомлены о непонятном мне заговоре с целью убрать меня как свидетеля её тайны.

— Маэстро Кассини — мой учитель музыки и самый близкий друг. Я поклялся, что никуда без него не поеду.

— Я думал, что ты имеешь в виду… другого, — при этих словах «брат» заметно покраснел.

— Он имеет в виду загадочную скрипачку из венецианского приюта, — с усмешкой сказал Пётр Иваныч.

— Кто за язык тебя тянул?! — гневно воскликнул Михаил, глядя на меня, в ярости вскочив из-за стола и собираясь уйти.

— Сядь. Поговорим, — грубо остановил его Пётр Иваныч.

— Право, я даже не знаю, о чём речь, — попытался оправдываться я. — Что происходит?

— Мой младший сын такой же дурень, как и я в молодости. Зря я два года назад взял его с собой в Венецию. Влюбился в какую-то рыжую скрипачку по имени Елизавета и сходит с ума.

— Не в какую-то! В прекраснейшую из женщин! — пылко воскликнул «брат».

— Постойте… Элизабетта Кассини? — вдруг щёлкнуло у меня в голове.

— Да, она самая! — всё ещё гневно ответил Михаил Петрович.

— Так это же младшая сестра моего маэстро! — уже наплевав на голос, громко воскликнул я.

Ну надо же, насколько мы похожи с этим Мишей — даже амурные предпочтения почти одинаковые. Угораздило же обоих «братьев» Фосфориных влюбиться в обеих «сестёр» Кассини!

— Но, в таком случае, что она делает в сиротском доме? — удивился князь.

— Доменико отдал её в Ла Пьета для получения достойного музыкального образования, которым, к сожалению, обделены юные римлянки.

— Ох и хитёр! — засмеялся Фосфорин-старший.

— Недаром его все называют «поющий лис», — улыбнулся я.

— Раз уж всё встало на свои места, — продолжал князь. — То в ближайшее время поедем в Рим, сватать невесту.

— Отец! Вы серьёзно?! — удивлённо вопросил юный князь.

— Серьёзнее некуда. Тебе уже восемнадцатый год, а всё холостой.

— Но ведь Лизонька моя не из дворянской семьи, — печально заметил юный князь. — Разве вы можете позволить подобное?

— Ежели ты заметил, я слишком многое позволяю детям своим, хотя не следовало бы.

— Кассини хоть и не дворяне по происхождению, но весьма благородные люди. К сожалению, Михаил Петрович, я не имею чести быть знакомым с вашей возлюбленной, но о братьях Элизабетты у меня самое хорошее мнение.

— Что ж, будем рады познакомиться, — ответил Пётр Иванович.

— Когда едем в Рим? — нетерпеливо спросил я, про себя подумав: «Надо будет под шумок заручиться благословением синьоры Кассини, которая месяц назад так страстно желала моей смерти. Но ничего. Уж княжескому сыну она отказать не сможет».

— Точно не сегодня. И не завтра. Поскольку завтра вечером я приглашён на приём к великому герцогу Тосканы. Вы оба едете со мною, и это не обсуждается.

— Как скажете, Пётр Иванович, — ответил я — всё равно выбора у меня здесь не было.

Спасибо, хоть пошли на уступки и позволили повидаться с маэстро Кассини. Но вот когда это будет, и будет ли вообще — я не мог быть уверен.