После обеда князь отправился к себе в кабинет по делам, а нам с Мишкой велел идти на прогулку, дабы не сидели, «как старухи в избе». Мы покинули обеденную залу и вышли в длинный коридор.

— Давно поёшь в опере? — поинтересовался Михаил Петрович.

— Дебютировал две недели назад, — усмехнулся я.

— Что делал ранее? — при этих словах меня накрыло «дежа вю»: я вспомнил стандартный список вопросов с собеседования, к которому так тщательно готовился года три назад. Не удивлюсь, если следующим вопросом будет: «Каким вы видите себя через пять лет?»

— Был помощником инженера в театре. А перед этим пел в Сикстинской Капелле, — я решил перечислять «места работы» в обратном хронологическом порядке, как советовали умные люди проходящим собеседования в IT-фирмы.

— Помощником инженера, говоришь? — удивился Михаил Петрович.

— Да, я на самом деле инженер по образованию, — рискнул сказать я.

— Где учился? — поинтересовался «брат».

— Честно, не помню. Если вспомню, непременно скажу, — не мог же я упомянуть несуществующий на то время технический вуз!

— Странные дела, не помнить место, где учился, но помнить, чему учился. У меня всё наоборот. Колонны университета помню, а что проходили по истории искусств — хоть застрели — не припоминаю!

— Хорошая зрительная память, — констатировал факт я.

— Кораблестроение изучал? — предположил Михаил, видимо, в связи с тем, что в России на тот момент как раз развивалась эта отрасль.

— Нет. Физику, математику, — поверхностно ответил я, дабы не загружать ум будущего скульптора лишними словами.

— Невероятно, этак тебя из науки занесло в оперу! — по-прежнему удивлялся «брат».

Хотел бы я сказать «телепортировался и попал в лапы к великому маэстро», но промолчал.

— А я сюда на выходные приехал, к батюшке. Послезавтра обратно, в университет. Изучаю здесь скульптуру и живопись. Отец говорит, что недостойно дворянину быть неучем.

За разговором я проследовал за «братом» по коридорам особняка, а затем мы вышли во внутренний двор, где находились сараи и, судя по раздавшемуся ржанию, конюшни.

— Прокатимся на вороных? — предложил Мишка в качестве начала «культурной программы».

Вот тут-то мне стало по-настоящему стыдно. Ведь я ни разу в жизни не ездил верхом на коне! Запрягал, чистил — да, под руководством Беппо, но вот чтобы забраться на лошадь и поехать — нет, увольте.

— Мне очень жаль, но я совсем разучился ездить верхом.

— Ясно всё с тобой, — засмеялся Михаил Петрович. — Римские «виртуозы», чай, только в карете ездят. Но из кареты мало что увидишь.

— Согласен.

— Не беспокойся, я не предлагаю тебе сразу садиться на Вихря. Не конь, а ураган! Эй, Кузьма, приведи нам с Сашкой Уголька и Незабудку!

Странные клички для лошадей, подумал я. А Кузьма тут как тут, со всей ответственностью пошёл исполнять поручение. Видимо, тоже как Беппо — мастер на все руки: и коня запрячь, и буйного барского сынулю в бараний рог скрутить.

— Хромает Незабудка, — крикнул из конюшни Кузьма.

— А кто есть из спокойных?

— Из спокойных — Иней, мерин, — ответил исполнительный слуга.

Тут меня разобрал необъяснимый гомерический смех. Поделом тебе, Алессандро: каков всадник, таков и конь!

— Давайте его, — со смехом крикнул я, а Мишка удивлённо посмотрел на меня, пребывая в некотором шоке от неадекватной реакции странного родственника.

Несмотря на негодование «брата», я всё-таки помог Кузьме почистить коней (их всегда чистят перед тем, как седлать, как сообщил мне Беппо), а затем надеть им сбрую, седло и всё остальное. Тот только ворчал, что я, видите ли, путаюсь у него под ногами.

Кони и вправду были шикарны: Незабудка, та самая, что захромала, была породистой серебристо-вороной кобылой — то есть тёмно-серая, с серебристыми прядями в хвосте и гриве, и названа так за потрясающие голубые глаза. Уголёк, тоже породистый жеребец пепельно-вороной масти, как сказал Мишка, отличался в меру вспыльчивым темпераментом. Наконец, Иней, мерин, которого любезно предоставили мне напрокат, был классическим представителем пресловутых «коней в яблоках».

Мишка, как заправский всадник, по его же словам, проведший в седле всё своё детство, мгновенно вскочил на Уголька и теперь ждал, когда же «старший брат»-увалень соизволит взгромоздиться на «товарища по несчастью». Взгромоздился я с пятой попытки, и не без помощи «всемогущего» Кузьмы, послужившего в данном случае точкой опоры.

Надо сказать, поначалу даже сидеть на лошади было страшно — непривычно высоко. И падать, должно быть, больно. Но вскоре я перестал об этом думать.

Некоторое время мы плелись шагом, видимо, «брат» хотел, чтобы я немного освоился.

— Поводья сильно не натягивай. Чтобы уверенно держаться в седле, крепко упрись в бока коленями. А когда поскачем рысью, немного приподнимайся в седле.

Вскоре, когда я немного привык, мы пустили коней рысью. Вот тогда-то у меня душа ушла в пятки.

— Не падать духом! Как втянешься, так не снять с коня будет! — весело крикнул мне Мишка.

Не сказал бы. К концу прогулки я отбил себе весь копчик, а когда мы уже на закате вернулись домой, то просто мешком сполз с коня и на полусогнутых проковылял к себе в спальню, где прямо в костюме упал на кровать и уснул. Вот что значит две недели без тренировки!

Глава 39. Серьёзный разговор, урок фехтования и приём у герцога

Петровское барокко, не будь ко мне жестоко!

(изменённый текст песни из фильма «Гостья из будущего»)

Поспать мне как следует после пережитого стресса, однако, не удалось: часов в восемь вечера за мной явились слуги и принесли очередной костюм, на этот раз более привычного тёмно-синего цвета, и сообщили, что уважаемые князья ждут меня на ужин в обеденной зале. Что ж, не буду обижать родственников, подумал я и, переоблачившись в чистый костюм, предварительно выставив из комнаты слуг, я отправился по коридорам туда, где меня ожидали.

За столом мы говорили на нейтральные темы, и я не мог удержаться от восторженного восхваления маэстро Кассини. В частности, я с гордостью рассказал о том, как Доменико за три недели повысил мой уровень вокалиста, как за один вечер научил петь сложнейшую трель с хроматизмами, на которую мы потратили почти пять часов непрерывной работы, наконец, как настоял на том, чтобы на одну из главных ролей взяли меня, а не мальчика из хора. Также я с нескрываемым восхищением отозвался о чарующем голосе своего маэстро, который, тем не менее, из преданности Капелле отказался петь в опере.

— Доменико не только талантливый певец и учитель, но также и великолепный композитор. Его музыка немного необычна для нашего времени, но от этого она не менее прекрасна. Например, во вступлении к первой арии Филомелы, которую я пел, мне отчётливо слышались звуки бушующего моря, а во второй арии, в скрипичной партии, словно птицы чирикали.

— Твой учитель — настоящий талант, — удовлетворённо заметил князь. — Он... как бы это сказать, полноценный мужчина?

«Нет, стопроцентная женщина», — чуть не вырвалось у меня, поскольку подобная нелепость не укладывалась у меня в голове. Ну неужели все вокруг столь слепы, что не могут разглядеть в этом «капелльском монстре» прекрасную даму?

— Доменико — певец-кастрат, если вы это имели в виду, — невозмутимо ответил я, хотя мой внутренний «логический интуит» страшно бунтовал против этого маразматического утверждения.

Пётр Иванович, по всей видимости, немного расстроился, а Михаил Петрович как-то странно усмехнулся.

— Надеюсь, он не столь капризен, как многие из «виртуозов» и согласится поехать с нами. Мы, в свою очередь, предоставим маэстро самые выгодные условия.

Всё это время Михаил Петрович сидел молча и смотрел себе в тарелку. Создалось впечатление, что пока я спал, князь хорошенько поговорил с сыном и, похоже, надрал ему уши за какую-то оплошность. Вскоре юный князь покинул наше общество, и мы остались за столом вдвоём.

Когда Мишка ушёл, Пётр Иванович, по всей видимости, решил серьёзно со мной поговорить, чего я всё это время и боялся. Он задавал мне вопросы о том, что я делал все эти годы, и мне на первое время пришлось придумать следующую легенду.