Когда мы приехали, папа вышел из машины и скрылся в доме, оставив меня одну. Несколько минут я сидела молча, прислушиваясь к тиканью и пощелкиванию охлаждающего двигателя, затем собрала вещи и вошла внутрь, убегая прямо в свою комнату и запирая дверь. Я ожидала, что в любой момент сюда ворвется рассвирепевший папа, хотя он такого никогда не делал. Я сидела на кровати, уныло удаляя сообщения, и наблюдала, как солнце опускалось в небе, и как тянулся день.

Мой телефон зазвонил. Это была Вонни. Я слышала скрип обуви на полу в спортзале, когда ее товарищи по команде делали разминку.

– Я сказала тренеру, что у меня судороги, поэтому она позволила мне взять пять минут перерыва, – прошептала она в телефон. – Но я слышала, что тебя отстранили, поэтому я хотела убедиться, что с тобой всё в порядке.

– Я полагаю.

– Твой отец взбесился?

– Пока нет, – сказала я. – Он собирается меня убить.

Я услышала свисток, и голос Вонни стал еще тише.

– Он справится с этим. Не похоже, что ты первый человек, который когда-либо влипал в неприятности. Он взбесится, вероятно, наорёт на тебя, а потом забудет об этом.

– Я в этом сомневаюсь, – сказала я, затем остановилась. – Прости. За ссору. Я вела себя как стерва.

– Ничего страшного. Я имею в виду, мне не нравится, что ты думаешь, будто всё это моя вина, но всё в порядке. Ты под стрессом. Я поняла.

– Я не думаю, что ты виновата, Вон.

– Я, вероятно, не помогла с кремом для бритья, – сказала она.

– Наверное, нет, – согласилась я. – Между прочим, меня отстранили из команды тоже.

– Не-а!

– Ага. По сути, моя жизнь закончилась. У меня ничего не осталось. Нет Калеба – хотя вряд ли он мне нужен – нет школы, нет команды. Я уверена, что буду под домашним арестом всю жизнь. У меня нет даже моего достоинства.

– Мне жаль, Лютик. – Она сделала паузу. – Но у тебя отличные сиськи. Всем это известно.

Она захихикала, ее дыхание отдало свистом в телефоне, и когда я не рассмеялась, она спросила:

– Слишком рано?

– Может быть, немного. – Но я улыбнулась, вопреки себе. Каким-то образом, шутки об этом, хоть и самую малость, давали ощущение, будто это был не конец света.

На заднем плане раздался какой-то приглушенный разговор, и голос Вонни стал тоже приглушенным, будто она прикрыла телефон рукой.

– Я знаю кое-что, что может заставить тебя чувствовать себя лучше. Или хуже. Я не знаю. А теперь я должна идти.

– Что?

– Некоторых учеников сегодня тоже отстранили.

– Кого?

– Нейт Чисольм, – сказала она. – И этот мальчик Силас, именно они начали всё это. Говорят, что Калеб отправил сообщение Нейту и сказал, чтобы он повеселился и делал всё, что хотел. У них большие проблемы.

– Хорошо, – произнесла я.

Вонни сделала паузу.

– И Рейчел.

– Какая Рейчел?

– Уэлби.

Я не могла поверить своим ушам. Рейчел – это она настолько обиделась, когда я сказала, что она частично виновата в том, что подначивала меня сделать снимок! Рэйчел – это она считала, что интимные фото – это ерунда, потому что новоиспеченная распутная подружка ее брата делала это постоянно! Рейчел, которая была так потрясена, спросив, были ли мы любовниками!

– Почему?

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Не знаю… или нет?

– Наверное, нет. – Вонни снова помолчала, и я услышала стук дверцы ванной комнаты. – Это она прикрепила твое имя и номер телефона к фотографии.

– Что? Ты шутишь надо мной?

– Хотелось бы. И не сердись на меня ... но я догадывалась, что это была она всё время. Когда она это сделала, она прислала мне сообщение. Она такая дурочка, думала, что я не против. Но она говорит, что не пыталась быть предвзятой или типа того. Это должно было быть шуткой.

– Ты знала? Когда мы говорили об этом за ланчем, ты знала и ничего не говорила?

– Я знаю. Я ужасный друг. Если это заставит тебя почувствовать себя лучше, я не была уверена. Но кто-то настучал на нее директору Адамсу. Она в глубоком дерьме.

Я была так зла, просто не было слов. Мои губы плотно сжались, и уши стали горячими. Вскоре ее голос отражался от стен раздевалки, Вонни проинформировала меня о том, как на шестом уроке директор Адамс через громкоговоритель велел учителям конфисковать любые телефоны, и как миссис Бланкеншип забрала около половины мобильников в классе. И как люди всерьез разозлились и угрожали, что их родители собираются пожаловаться на это, потому что они заплатили за эти телефоны, и они не были собственностью школы.

– О, и какая-то женщина вертелась у входа в школу, разговаривая с директором Адамсом после занятий, и люди говорили, что она репортер, – закончила Вонни.

У меня голова пошла кругом. Я попыталась принять всё это, но это было слишком. С одной стороны, было здорово не разгребать все проблемы в одиночку. Но, с другой стороны, я всё еще была унижена и всё еще должна была иметь дело с родителями. В конце концов, мне всё равно придется снова встретиться со всеми в школе. Всё равно придется столкнуться с Рэйчел, неужели Вонни будет ожидать, что я буду милой с ней? Вероятно. Она говорит, что не пыталась быть предвзятой или типа того, – отметила Вонни, это звучало так, словно она защищала своего друга. А кто защитит меня? Вонни? Чем дольше это продолжалось, тем меньше верилось в это. И даже если бы она это сделала, если ты такой человек, который защищает всех, твоя защита хоть что-то значит?

Вонни вернулась на тренировку, и я повесила трубку, плюхнулась на кровать и посмотрела в потолок, прижав телефон к груди. Если когда-либо была ситуация, вышедшая из-под контроля, это была именно она. Люди быстро сдавались, и я задавалась вопросом, насколько будет хуже, пока не улучшится. Наконец, мама позвала меня. Хотя бы узнаю, насколько плохи дела в моем доме.

Они еще не включили свет, и снаружи уже вечерело, в комнате становилось темно и пугающе. По крайней мере, в темноте мне не пришлось бы сталкиваться с унижением, смотря им в глаза.

Я вошла и села в ближайшее к двери кресло, ничего не спрашивая.

– У тебя большие проблемы, – начал мой папа, и тон его голоса был совершенно пугающим. Не думаю, что за всю мою жизнь я когда-либо слышала, чтобы его голос звучал так устрашающе. Я не ответила ему. Я чувствовала, что молчание – это правильный ход.

– Эшли, какого черта? – вмешалась моя мама, и ее голос звучал слезливо. По какой-то причине это еще больше напугало меня.

– Прости, мама, – ответила я.

– Прости? – заорал папа. – Ты сожалеешь? Ты думаешь, что сожаление исправит это? Это не мелочь, Эшли. Это приклеится к тебе на очень долгое время. Знаешь ли ты, что сегодня в школу приехала репортерша? Она уже знала, что ты моя дочь. Кто-то сказал ей. Ради всего святого, Эшли, ты пытаешься погубить меня?

– Нет, папа, я никогда не предполагала, что такое произойдет. – Несмотря на то, что я пыталась молчать, и думала, что у меня не осталось больше слез, из меня вылились слова и слезы. Я знала, что это только разозлит его больше, но я не могла ничего с собой поделать.

– Меня постоянно достает председатель совета – эта заноза в заднице, – сказал он, – И, как будто этого недостаточно, теперь у меня скандал с секстингом в моем школьном округе.

Мама издала хныкающий звук при слове «секстинг».

– И, как будто даже этого недостаточно, человек с фотографии, из-за которой родители дышат огнем в мой затылок, моя собственная дочь!

Последние три слова так громко вырвались из его рта, мне показалось, я слышу, как картины задребезжали на стенах. Я вздрогнула.

– Ну, если это заставит тебя чувствовать себя лучше, моя жизнь тоже отстой, папа. Все смеются надо мной и обзывают меня кличками. Это был худший день в моей жизни, вас это хотя бы заботит?

– Ты сама на себя это навлекла! – закричал он. – Так что у меня мало сочувствия.

– Рой, успокойся. От того, что ты кричишь на нее, не станет лучше, – сказала мама тем же странным, заплаканным голосом.

– Я знаю это. А знаете, откуда я это знаю? Потому что ничто ... ничто не сделает это лучше, – сказал он. – Сегодня я уже получил массу телефонных звонков от желающих узнать, что я буду делать по этому поводу. И я не могу ответить им, потому что всё, о чем я могу думать, это фотография, которую я никогда не смогу выкинуть из головы, Эшли. Я никогда не смогу ее развидеть. Спасибо тебе за это.