– Моя мама ушла от нас, когда мне было восемь. А три месяца назад мой отец убил себя.

– Ох, – выдавила я, моя рука всё еще сжимала мышку. Я не знала, что еще сказать. Я даже не была уверена, переварила ли я его слова в этот момент. Если его мама ушла, и он потерял отца, значит, он стал сиротой?

– Как бы то ни было. Я не пошел в приемную семью, потому что мне семнадцать. Вот почему я бросил школу. У меня нет жилья. Я постоянно опаздывал на уроки, потому что у меня не было будильника, и они собирались исключить меня или ещё какое-то дерьмо, поэтому я ушел. Так было проще для всех. Плюс я ненавидел школу, так что это была небольшая потеря.

– Что значит, у тебя нет дома? Где ты живешь?

Он пожал плечами.

– Всюду, где могу. Несколько раз я останавливался у Моузли. Дома у друзей. Иногда, если погода хорошая, я сплю на улице. В скейт-парке, у ручья – пофиг. В местах, где бывал мой папа.

У меня в голове сразу же возникла картинка, как лунный луч освещает слово «СОЛО». Соло, в смысле один. Всё это время я чувствовала себя ужасно одинокой, пока мои родители сражались за меня, и Вонни проведывала меня. Я понятия не имела, что такое «одинокий».

– Это ужасно, – сказала я.

– Сначала Моузли хотела, чтобы я пришел сюда написать кое-что о самоубийстве, потому что я не понаслышке знаю, что это может сделать с семьёй. И когда я закончил с этим, она разрешила мне и дальше заходить. Так что у меня есть место, куда можно прийти днем. Особенно, когда холодно. Снаружи отстойно, когда холодно. Поэтому, отвечу на твой вопрос, да, Моузли знает об игре. Она не против.

– Ох, – повторила я, полностью осознавая, что выгляжу как дура. Но я как бы поняла, что заслуживаю быть дурой, после того, как плакалась ему и грузила его своими проблемами, не представляя, какова была его жизнь. – Ладно.

Остальная группа начала заходить.

– Посмотрите на это. Два круглых отличника зарабатывают дополнительные баллы, пока нет учительницы, – сказала Кензи, увидев нас.

– Заткнись, – ответила я.

– Прости, что ты сказала, Супермодель? Думаю, что с этим коричневым дерьмом на носу ты звучишь смешно (под фразой «коричневый нос», brown nose, в американском английском подразумевают человека, которого хотят обозвать подхалимом, любимчиком учителя или жополизом – поцеловал в задницу и на носу остался след – ред.). − Возможно, тебе стоит сфотографироваться и разослать это всем.

Мак повернулся к ней.

– Она сказала, заткнись. У тебя проблемы со слухом?

Кензи закатила глаза.

– Пфф! А ты кто, ее папочка? Подожди. Нет, ее отец наверху скоро будет уволен, потому что его дочь – шлюха.

Я развернулась на сиденье, но Кензи уже успела усадить свой большой живот в кресло, отвернувшись к нам задом, и зашла миссис Моузли. Мое лицо горело, я была так зла. И смущена. Я только что разузнала, что Мак не был преступником, но Кензи напомнила ему, что я была такой.

Через несколько минут Мак стукнул меня в плечо.

– Просто, чтобы ты знала, я тоже получил сообщение.

Конечно, он получил. Почему бы и нет? Он больше не ученик Честертона? И что с того? Куча людей не из нашей школы получили сообщение. Вероятно, все в этой комнате получили его. Кого я обманываю? Пройдет много времени, прежде чем я окажусь среди людей, которые еще не видели меня обнаженной. Мне хотелось плакать. Я обманывала себя, думая, что он был кем-то другим.

Он еще раз наклонился.

– Раньше, когда у меня еще был телефон. Но я не открыл его, – добавил он.

Я посмотрела на него.

– Я никогда не видел фотографии, – сказал он.

Искреннее выражение его лица подсказало, что он говорит правду. И это дало мне маленький, крошечный проблеск надежды. Возможно, были люди, которые получили сообщение, но не разослали его своим друзьям, не сплетничали об этом со всеми знакомыми, не загружали это в компьютер, не обзывали меня и не разносили слухи обо мне... И вообще не смотрели на него.

Возможно, такие люди существовали. Или, может быть, Мак был единственным. Но полагаю, это тоже хорошо. Потому что от простого факта, что есть один человек, я чувствовала себя намного лучше, я почти ощущала легкость, как после бега.

Как только я закончила с конфетами, мама зашла в класс. Она прибыла на пять минут раньше, но миссис Моузли сказала, что поняла и не сократит мне время на моем листе.

Мак вынул свои наушники, когда я вышла из системы и собрала вещи.

– Значит, ты не собираешься на встречу? – спросил он.

– Ни за что. А ты?

– У меня нет лучших вариантов. И мне надо кое-что распечатать. Это может быть интересно.

Я нахмурилась.

– Это не развлечение. Это работа моего отца. И это тупо, как ты и сказал. – Я застегнула рюкзак и повесила его на плечо. – Я, например, не хочу это видеть.

– Пойдем, Эш, – позвала мама с порога. Она оттянула рукав водолазки, чтобы посмотреть на часы.

– Ты можешь пойти со мной, – сказал Мак.

– Думаю, что я пропущу, – пробормотала я. – До завтра.

Я последовала за мамой, которая повернула налево, а не вправо.

– Я припарковалась сзади, – сказала она, быстро шагая, так что я едва поспевала за ней. – Таким образом, тебе не нужно проходить через зал наверху. Не то чтобы здесь было много людей.

Итак, мама сделала это. Она стала другом с машиной для побега внизу, а не Вонни. Мама собралась скрыть меня, как кинозвезду. Мама была героем, в котором я нуждалась, хотя я ее не просила.

– Спасибо, – сказала я, мы поспешили вниз по коридору, вышли на улицу, и тогда я замедлилась.

Мак был прав. Это было глупо. Всё это – скандал, собрание совета, то, как я позволила себя охарактеризовать. Забившись в угол, притворяясь в школе слепой, глухой, застывшей и мертвой, убегая. То, что я позволила всем остальным захватить власть над моей жизнью.

Как долго я позволяла другим людям решать, кто я? Как долго я сохла по Калебу? Или была типа лучшей подругой Вонни? Или доступной шлюхой? Когда в последний раз я говорила, кто я? Когда в последний раз я была просто Эшли?

Тогда тебе нужно подумать усерднее...

Я остановилась.

– Я хочу остаться, – сказала я.

Мама обернулась.

– Что?

– Я хочу остаться. Я хочу пойти на собрание.

– О, Эшли, ну же, пойдем. У нас нет на это времени. Мне нужно вернуться сюда…

– Я не шучу, мама. Я хочу пойти.

Она сделала несколько шагов ко мне, всё еще ища в сумке ключи от машины.

– Дорогая, не думаю, что тебе это нужно. Это будет неприятно для твоего отца.

– Именно поэтому я и должна быть там. – Она все еще выглядела неуверенной. – Мама, я знаю, что делаю. Это будет не сложнее, чем всё остальное, через что я прошла. – И эта часть была правдой. Всё, что я пережила, было унизительным и досадным, болезненным и одиноким, но ничто из этого не было важным. Ничто не имело смысла.

А вот это было важно. У этого был смысл.

– Пожалуйста, поверь мне, – сказала я. – Я в порядке. Лучше не бывает. – Я улыбнулась, несмотря на бабочек, которые порхали под ребрами, заставляя меня нервничать и чувствовать тошноту.

Мама, казалось, подумала об этом несколько минут, затем медленно вытащила руку из своей сумки. Она обняла меня за плечи, и мы вместе вернулись в здание Центрального офиса.