Измайлов лгал: снимка позвонка Арефьева до испытания в деле не было, Веденин помнил твердо. А должен быть, для убедительности, что компрессионный перелом произошел именно в этом испытательном полете. Почему же он его утаил? Случайно или преднамеренно? Побоялся, как бы его не обвинили в том, что допустил к испытанию больного человека? Возможно. Хотя он и заставил Арефьева проходить медицинскую комиссию, лечащий врач он и за последствия тоже несет ответственность.

— Допустим, след от компрессионного перелома остался с детства, — начал размышлять вслух Веденин. — Даже если снимки окажутся идентичны, опровергнуть медицинское заключение будет не так-то просто. И еще один факт неопровержим: когда Измайлов с матросами подплыли к испытателю, Арефьев был без сознания. И сколько бы я ни анализировал случившееся, на этом месте спотыкаюсь и дальше продвинуться не могу.

— А вы попробуйте с другого конца узелок распутать. Что говорят матросы о гибели Арефьева?

— С ними беседовали члены комиссии.

— А вы?

— Вряд ли они сказали бы что-нибудь новое.

— Наивная простота! — воскликнула Таримова. — У комиссии — одно мнение. Они нашли проторенную дорожку и следуют по ней. Ведь одно и то же слово можно понять по-разному. И если бы вы побеседовали с матросами, может, разговор натолкнул бы вас на другую мысль.

И в этом она права, согласился он. Поговорить с матросами, с Шубенко следовало. Ведь человек на их глазах скончался. Как он умирал: бредил, стонал, что-то говорил? Даже если он не произнес ни одного слова, ни стона, можно сделать вывод — от компрессионного перелома он скончался или от чего-то другого…

Таримова вдохнула в него крошечку надежды. Ее идея зажгла его, и он был готов хоть сейчас мчаться на полигон, а оттуда к причалу, где стоял катер Шубенко.

— Ваш совет заслуживает внимания, — сказал он благодарно, — и я непременно постараюсь исправить ошибку, завтра же побеседую с матросами.

— У меня к вам небольшая просьба, Юрий Григорьевич. Разрешите и мне присутствовать при беседе.

— С удовольствием разрешил бы, Вита Владимировна, если бы она состоялась здесь. Но матросы, к сожалению, на Черном море, и мне, по всей вероятности, придется лететь туда… Единственное, что могу обещать, — передам разговор слово в слово.

— И на том спасибо, — усмехнулась она без обиды, ее глаза потеплели, и на Веденина она смотрела без прежней официальности, доверительно, по-дружески. — Я от души желаю вам успеха. Верю в вас и надеюсь: «Фортуну» свою и себя вы достойно защитите.

Она встала. А у него вдруг шевельнулось где-то желание, чтобы она не уходила. И хотя свалившаяся беда все еще давила на него, ему было уже легче.

Он помог ей одеться, она протянула на прощание руку, и в ее долгом, нежном пожатии он почувствовал что-то близкое, волнующее.