Поиск
А когда доскажу все слова
И вздохну так прощально и слабо,
Пусть коснется моя голова
Головы опечаленной Або.
125. «Две округлых улыбки — Телети и Цхнети…» Перевод Б. Ахмадулиной
Две округлых улыбки — Телети и Цхнети,
И Кумиси и Лиси — два чистых зрачка.
О, назвать их опять! И названия эти
Затрудняют гортань, как избыток глотка.
Подставляю ладонь под щекотную каплю,
Что усильем всех мышц высекает гора,
Не пора ль мне прибегнуть к алгетскому камню,
Высечь точную мысль красоты и добра?
Тих и женственен мир этих сумерек слабых,
Но Кура не вполне обновила волну
И, как дуб затвердев, помнит вспыльчивость сабель,
Топот конских копыт, означавший войну.
Этот древний туман так неполон — в нем стрелы
Многих луков пробили глубокий просвет.
Он и я — мы лишь известь, скрепившая стены
Вкруг картлийской столицы на тысячу лет.
С кем сражусь на восходе и с кем на закате,
Чтоб хранить равновесье двух разных огней:
Солнце там, на Мтацминде, луна на Махате,
Совмещенные в небе любовью моей.
Отпиваю мацони, слежу за лесами,
Небесами и за посветлевшей водой.
Уж с Гомборской горы упадает в Исани
Первый луч — неумелый, совсем молодой.
Сколько в этих горах я камней пересилил!
И тесал их и мучил, как слово лепил.
Превозмог и освоил цвет белый и синий.
Теплый воздух и иней равно я любил.
И еще что я выдумал: ветку оливы
Я жестоко и нежно привил к миндалю,
Поместил ее точно под солнце и ливни.
И все выдумки эти Тбилиси дарю.
126. Ночи Пиросмани. Перевод П. Антокольского
Ты кистями и красками спящих будил,
делал розы возлюбленной ярче и краше,
по гористым, кривым переулкам бродил
и домой возвращался с тарелкою хаши.
И пока ворота на засове, пока
не уснет в Ортачале красотка, ты снова
шел к Майдану, и мчал фаэтон седока,
заводилу грузинского пира честного.
Вот гуляют кутилы, и пляшет кинто,
и шашлык на шампуре, и зелень на блюде…
Где же ночь? Или вправду не видел никто,
как ты шел под хмельком в предрассветном безлюдье?
Сколько лестниц и каменных стен украшал,
сколько красок извел за ничтожную плату,—
вот девчоночка держит на привязи шар,
вот пшено на гумне исклевали цыплята…
Рядом горы. И бедный художник в ночи
приглашает их запросто в знак пониманья.
И трубят, словно лопнуть хотят, зурначи.
Горы входят, как гости: «Привет, Пиросмани!»
Ты окинул глазами плоты на Куре,
и стога на полях, и туманные выси
и поставил на стол их на ранней заре,
стал столом твоим весь разноцветный Тбилиси.
Эта сытость тебе и без денег далась.
Эти вина и кушанья кисть создавала.
Только черная сажа мелькает у глаз.
Только лестница рушится в темень подвала…
А почем у людей огурец иль чеснок,
сколько стоит кусок неразменного быта —
разве это касается сбитого с ног?
…И лягнуло тебя между ребер копыто.
И отброшена кисть. И на выпуклость век
синеватые тени положены густо.
И неведомо, где погребен человек.
И конец.
И навек остается искусство.
127. От этого порога… Перевод Б. Ахмадулиной
От этого порога до того
работы переделал я немало.
Чинары я сажал — в честь твоего
лица, что мне увидеть предстояло.
Пока я отыскал твои следы
и шел за ними, призванный тобою,
состарился я. Волосы седы.
Ступни мои изнурены ходьбою.
И всё ж от этой улицы до той
я собирал оброненные листья,
и наблюдали пристально за мной
прохожих озадаченные лица.
То солнце жгло, то дождик лил — всего
не перескажешь. Так длинна дорога
от этого порога до того
и от того до этого порога.
И все-таки в том стареньком дому
всё нашими населено следами,
и где-то там, на чердаке, в дыму,
лежит платок с забытыми слезами.
От этого и до того огня
ты шила мне мешок для провианта.
Ты звездную одела на меня
рубаху. Ты мешок мой проверяла.
От этого порога до того
я шел один среди жары и стужи,
к бокам коней прикладывал тавро
и воду пил, толок я воду в ступе.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: