Императрица Елисавета, усмотрев из доклада иностранной коллегии, 22-го января 1746 г., что король прусский, удерживая в своей службе известного лифляндца Гагерта, продолжает требовать увольнения из здешней службы Манштейна, «а как слышно, что он (Манштейн) в прежних годах, в прусской службе будучи, оттуда ушел и за то персона его на виселице долго содержана была, он же, чаятельно, здешний подданный, эстляндец; того ради соизволили указать, как в Берлине, через графа Чернышева, так и здесь, барону Мардефельду, при домогательстве об отпуске Гагерта, дать знать, что напрасно его величество об этом Манштейне, яко таком человеке, старается, который наперед сего уже из тамошней службы беглым и ошельмованным был персоною его на виселице, и который отсюда, по-видимому (видимо), обманом, на время отпросился, а для получения надлежащего абшида и приехать не хочет И разве до того же дойдет, что и здесь он за беглого признан (будет) и персона его тоже на виселице публично предъявлена будет».
Получив об этом заявление от Бестужева, Манштейн отвечал из Потсдама 11-го апреля 1746 года: 1) Из службы его величества короля прусского он никогда не дезертировал, но только для свидания с своим отцом был отпущен в Лифляндию. Отец и дядя его, бывший в то время шведским посланником в России, всевозможными увещеваниями старались склонить его перейти на русскую службу, но он не соглашался, пока бывший герцог Курляндский и, наконец, сама императрица Анна Ивановна к тому его не склонила, обещав: «Мы уже-де о том стараться станем, чтоб к нему его абшид из прусской службы прислан был». Итак, не его вина была и не в его воле состояло, чтобы назад в Пруссию возвратиться. 2) В прежней промемории он упоминал, что двоекратно, прежде еще своего отъезда из России, о своем увольнении просил; но, не получив увольнения, принужден, по отъезде своем, его домогаться, «ибо его обстоятельства всеконечно не дозволяли, чтобы он назад приехал». 3) Он не первый, а многие генералы и офицеры о своем увольнении вне государства просили и отставка им дана была. 4) За российско-императорского подданного его не могут признавать, ибо никогда в употреблении не бывало, «чтоб по матери называться или писаться». Хотя он и в России родился, но как его отец, так и он всегда иностранцами считались, так как они ни малейшего собственного поместья во всей Российской империи не имеют, меж тем как предки его несколько сотен лет прусскими подданными считаются, имея лены в королевстве прусском. То именье, которое он недавно себе купил, лежит также в землях его высочества короля. Может он еще обратить внимание и на то, что в продолжение всей своей службы в России во всех росписях он прусским подданным был писан 5) Ожидание аренды, право на которую отец его получил от ее величества императрицы Анны, не могло удержать его в русской службе, так как в том же указе прибавлено было: дать аренду, «когда он в российско-императорской службе останется». Объяснение свое Манштейн оканчивал новой просьбой об увольнении.
Между тем граф Чернышев предъявил Манштейну требование русского правительства, чтобы он, Манштейн, представил отчетность по тому полку, которым до отъезда своего из России командовал. Манштейн отвечал 19-го февраля 1746 года: 1) В России никто из полковых начальников не распоряжается один полковой казной, но все выдают ему определенные к тому комиссары, а требования подписываются всеми офицерами полка. 2) Не было примера, чтобы какой-либо офицер отпущен был из полка, не только за границу, но даже внутрь государства, пока на нем хотя малейшая долговая претензия имелась, особенно в деньгах, казне принадлежащих. 3) Прежде чем выехать из России, он, Манштейн, все, с надлежащим порядком, своему подполковнику, барону Миниху, сдал, и что все исправно, в том квитанцию, всеми офицерами подписанную, получил. Квитанция эта, с прочими бумагами и частью его пожитков, у него при Опове пандурами похищена; тем не менее подполковник и прочие офицеры отречься не могут, что такая квитанция ему была выдана, так как о том командующему генералу было рапортовано. Заметить еще должно, что за две недели перед его отъездом предстоял полку инспекторский смотр, при чем обыкновенно свидетельствуется полковая казна. И тако, ежели бы наименьшая у него неисправность оказалась, его бы не отпустили за границу, так как он уже два раза перед этим, а именно в 1742 и 1744 годах, увольнения из службы просил, из чего легко можно было заключить, что он назад может не вернуться, тем более, что он не имеет в России никакого поместья, меж тем как в королевстве прусском все, чем владели его предки, за ним числится и могло прийти в полнейшее разорение от его продолжительного отсутствия. Он может еще много пунктов в свое оправдание привести, но, во избежание многословия, их обходит. Однако не отказывается, если от полка какая-нибудь претензия на него объявлена будет, «во всем себя очищать и доказать, что справедливо ничего на нем претендовано быть не может».
Бестужев-Рюмин продолжал употреблять все меры для вытребования Манштейна. 22-го февраля 1746 г. послано из Петербурга новое подтверждение Чернышеву, чтоб он «тамо министерству прямо сказал, что сие весьма непристойно и не дружественно было бы, ежели бы оные здешние подданные тамо еще удерживаны были и разве его величество король прусский таким поступком с здешнею стороною прямую ссору зачать хочет. А что полковник Манштейн оттуда ехать сюда не хочет, то, для увещания его к тому, призвать сюда из Ревеля отца его, генерал-поручика Манштейна, и о том послать к нему с нарочным курьером указ за подписанием ее императорского величества».
12-го апреля 1746 года докладовано было императрице о Манштейне: «Он, и по последним там (в Берлине) учиненным предъявлениям да и по отцовскому письму, — которое в таких сильных терминах и увещаниях, как того больше невозможно, к нему писано было, — ехать сюда не хочет, но неотменно абшида желает, и в такой силе и к отцу своему ответствовал и через барона Мардефельда промеморию сюда прислал. Почему не остается уж более, как разве повелеть военной коллегии над ним, яко дезертиром, обыкновенный суд содержать и по сентенции учинить».
Ее императорское величество соизволила указать в такой силе указ изготовить.
15-го мая 1746 года, по определению военной коллегии, к полковнику Манштейну послан указ с повелением от императрицы, чтобы он, «в предписанный ему трехмесячный срок (считая от подписания этого указа), конечно (непременно), без всяких отговорок, в Санкт-Петербурге в оной коллегии явился. Ежели же он на тот срок не явится, то за дезертира признан и, по правам воинским, судом неотменно и действительно осужден будет».
На это определение Манштейн ответил (14-го июня 1746 г.) повторением прежней просьбы об увольнении, причем писал:
«Твердую надежду имея, что ее императорское величество, по своей высочайшей милости, мне, за верные мои службы и полученные раны, вместо абшида, бесчестием платить не будет, ибо уже многие чужестранные офицеры, при отсутствии от команд, из службы увольнены, а я прежде отъезда своего из Ревеля двоекратно об увольнении из службы всеподданнейшие челобитные подал. Возвратиться же мне в службу ее императорского величества продолжать никакими мерами невозможно».
20-го мая 1746 года доложено было Бестужевым-Рюминым императрице донесение из Риги генерал-фельдмаршала графа Ласи. Фельдмаршал требовал указа, отпускать ли ему за границу капитана Стакельберга, так как тот подозревается в подговаривании молодых лифляндцев ехать вместе с ним в Пруссию и поступить там на службу. Стакельберг был не русский подданный. Он служил у прусского короля и только осенью 1745 г. приехал в Лифляндию и жил до весны 1746 года, в поместьях на острове Эзеле. Из перехваченного на почте письма Манштейна, — так доносил государыне Бестужев-Рюмин, — открылось, что Манштейн писал Стакельбергу подговаривать молодых лифляндцев вступить на службу к прусскому королю.
Наконец, когда все усилия добыть Манштейна из Пруссии остались безуспешными, его заочно предали военному суду, который и постановил следующий приговор: